Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

В своей негротескной форме эта особая «избыточность» сведений, деталей, признаков осталась одной из существенных черт зрелой поэтики Чехова и одной из тех главных особенностей, которые восходят к чеховскому юмористическому прошлому. Не менее резкое выражение эта особенность нашла в письмах: «…надевай шапку и мчись» (Ал. П. Чехову, 8 января 1887 г.); «Надень калоши и иди в Петербургскую газету» (ему же, 24 октября 1887 г.); «Прилагаемый при сем вид мой немедленно, надевши калоши, снеси в департамент…» (ему же, 29 октября 1893 г.). Тут еще сохраняется юмористический оттенок. Но в известном письме к Н. П. Чехову, где излагается целая этическая программа, нет никакого юмора; однако ж и здесь находим такое очень конкретное уточнение: «Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать… хотя бы Тургенева…» (март 1886 г.). Ср. то же в неюмористическом, достаточно нейтральном контексте: «Будьте милы, наденьте шубу и шапку и сходите в магазин…» (П. Г. Розанову, 11 февраля 1885 г.).

Внимание к движениям, позе, случайному предметному окружению, точная фиксация всего этого для писем – при их несравненно меньшей по сравнению с прозой предметной «неотобранной» изобильности – не менее характерно.

Одна из определяющих особенностей чеховского ви́дения мира – его случайностно-целостный характер. В орбиту этого ви́дения, наряду с деталями существенными, определяющими характер, ситуацию, эпизод, во множестве включаются подробности совершенно иного плана – словно бы «ненужные», попавшие в изображение как будто только по той причине, что они присутствовали в реальной картине-прототипе. Жизнь пишет себя сама – вне активности и воли описывающего.

В письмах эта равнообращенность внимания повествующего на все явления окружающего видна еще резче.

Четырнадцатого августа 1888 г. Чехов пишет И. Л. Леонтьеву (Щеглову) о важных вещах: смерти сына Суворина, состоянии отца, литературных делах, о том, что жизнь идет не так. И следом же за словами «теряем мы жизнь» он дает жанровую картинку с жеребенком и собаками: «Мужики возят на гумно хлеб… Мимо моей двери со скрипом ползут воз за возом… Около последнего воза жеребенок – ему решительно нечего делать: ходит за возами и больше ничего… Собаки тоже от нечего делать гоняются за жеребенком…»

Далее в письме речь снова идет о делах – Чехов излагает свою идею об устройстве «климатической станции для литературной братии», зовет Щеглова в гости и т. п.

Можно привести десятки примеров, как, прерывая изложение важной для адресата информации, собственные рассуждения или эмоциальные медитации, Чехов вдруг сообщает, что в комнату залетела муха, что в доме стирка, что он купил новую шляпу, что пироги были вкусны, что слышно, как на военном фрегате играет музыка, что выпал снег, прилетели грачи, что идет дождь… Чего-нибудь похожего мы не встретим в письмах Тургенева, Достоевского, Толстого. Ничего общего это не имеет и с вводом мелочей быта в дружеской переписке начала XIX в. В письмах П. А. Вяземского, А. И. Тургенева, К. Н. Батюшкова они использовались широко. Но, как верно было замечено, в результате все же «получается письмо, как бы рассчитанное на широкого читателя, где мелочи быта создают впечатление „писательской личности”» [183]. «Карамзинские», «арзамасские» эпистолярные мелочи – это мелочи отфильтрованные, литературно выверенные, имеющие бытовой, психологический, стилистический интерес. Чеховские мухи, сорочки, снег, псы, щи, сапоги демонстрируют абсолютно иное восприятие мира. Без понимания этого главного принципа чеховского восприятия можно подумать: бог знает о чем он пишет.

Для записных книжек Чехова очень характерно соседство таких записей:

«Желание служить общему благу должно непременно быть потребностью души, условием личного счастья; если же оно проистекает не отсюда, а из теоретических и иных соображений, то оно не то.

2 сорочки, 1 ночная, 1 (кальсоны) чулки.

1 платок, 1 кальсоны, 1 полотенце.

22-го вечером приехали в Венецию.

23-го Собор св. Марка. Дворец дожей, Дом Дездемоны. Квартал Гвидо. Усыпальницы Кановы и Тициана.

24-го. Музыканты. Вечером с Мережковским о смерти.

20. Дождь. Попробовать грузди со сметаной» (1 зап. кн.) [184].

Эти записи выглядят как модель, показывающая соотношение в мировосприятии Чехова важного и случайного, философского и бытового, духовного и вещественного [185].

Единое ощущение неиерархичности мира свойственно всем письменным текстам, вышедшим из-под пера этого писателя.

Общность запечатленности мира в прозе и письмах видна и в более частных явлениях – например, в принципах отбора живописующих реалий – преимущественно световых и звуковых.

Для эпистолярной прозы Чехова, так же как и для художественной, характерны излюбленные световые контрасты, изображение солнечных бликов, света и тени: «Ямы, горы, ямы, горы, из ям торчат тополи, на горах темнеют виноградники – все это залито лунным светом, дико, ново <…>. Особенно фантастично чередование пропастей и туннелей, когда видишь то пропасти, полные лунного света, то беспросветную, нехорошую тьму… Немножко жутко и приятно» (М. П. Чеховой, 14 июля 1888 г.); «В Севастополе в лунную ночь я ездил в Георгиевский монастырь и смотрел вниз с горы на море; а на горе кладбище с белыми крестами. Было фантастично. И около келий глухо рыдала какая-то женщина, пришедшая на свиданье, и говорила монаху умоляющим голосом: „Если ты меня любишь, то уйди”» (М. П. Чеховой, 23 сентября 1898 г.). Последний фрагмент очень характерен для Чехова во многих отношениях – не случайно в свое время Ю. Айхенвальд, хорошо ощущавший «силуэты» писателей в целом, назвал его «драгоценной чеховской миниатюрой», «законченным художественным произведением в нескольких строках» [186].

Постоянна в письмах обычная и для прозы картина смешения самых разнородных звуков, запахов, красок: «Дома выглядывают приветливо и ласково, на манер благодушных бабушек, мостовые мягки, улицы широки, в воздухе пахнет сиренью и акацией; издали доносится пение соловья, кваканье лягушек, лай, гармоника, визг какой-то бабы…» (Чеховым, 11 мая 1887 г.); «На гавани воняет канатом, мелькают какие-то рожи с красной, как кирпич, кожей, слышны звуки лебедки, плеск помоев, стук, татарщина и всякая неинтересная чепуха. <…> постоишь, поглядишь, и вся картина начинает представляться чем-то таким чужим и далеким, что становится нестерпимо скучно и нелюбопытно» (М. П. Чеховой, 14 июля 1888 г.).

Отметим попутно еще одну типично чеховскую особенность: начальные или завершающие фразы, суммирующие впечатление («жутко и приятно», «становится скучно» и т. п.).

Несомненное единство эпистолярной и художественной прозы Чехова видно в общности подхода к пространственному расположению реалий.

Изображение окружающего посредством того, как оно видится персонажем, рассказчиком, повествователем (через воспринимающее лицо), – фундаментальная особенность пространственно-предметной сферы чеховского мира.

В письмах эта особенность проявляется еще резче – с бытовой непосредственностью конкретных указаний («направо», «налево», «внизу»), цифровых уточнений: «Пережил я Военно-Грузинскую дорогу. <…> Вообразите себя на высоте 8 000 футов… Вообразили? Теперь извольте подойти мысленно к краю пропасти и заглянуть вниз; далеко, далеко Вы увидите узкое дно, по которому вьется