Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

живущий в замке и произносящий такие речи: „О, я хочу, чтобы там, вдали, под сводами южного неба ваша маленькая ручка томно трепетала в моей руке… Только там, там живее забьется мое сердце под сводами моего душевного здания… Любви, любви!”» («Гость»).

На массовую газетную и судебную публицистику: «Семейные основы поруганы, честь затоптана в грязь, порок торжествует, а потому я, как гражданин и честный человек…» («Мститель»).

На разного рода шаблонные описания: «Полянский солидно ел, пил красное вино и рассказывал <…> ночь была холодная, темная, дул пронзительный ветер» («Учитель словесности»). Ср. знаменитый роман Веры Иосифовны из «Ионыча», где описывалось, как «крепчал мороз и как заходившее солнце освещало своими холодными лучами снежную равнину и путника, одиноко шедшего по дороге».

Столь же активно используется пародирование в письмах. Иногда здесь – те же объекты, то же осмеивание литературных шаблонов, выспреннего беллетристического стиля, штампов, характерных для либеральной публицистики 80-х годов: «Это солидная grande-dame по следам когда-то бывшей красоты…» (М. В. Киселевой, 13 декабря 1888 г.); «Значит, Вы „бедная писательница”? Ах, очень рад. Вы можете теперь Ваше писательство называть так: „Тернистый путь”» (Е. М. Шавровой, 11 марта 1891 г.); «…и будете писать в письмах такие фразы: „Только мысль, одна мысль, что я служу святому, вечному, незыблемому, остановила меня от самоубийства”» (Л. А. Авиловой, 1 марта 1893 г.).

В письмах текстуальный объем каждой пародии, естественно, меньше; в большинстве случаев это вообще фразовые или даже словесные пародические вставки. Но зато гораздо шире их диапазон – осмеиваются отдельные обороты, выражения, темы, пародируются мелодика, синтаксис, лексика адресатов, известных текстов, стилистических манер.

Часто объект пародии восходит к домашней, семейной семантике. Таковы излюбленные подражания в чеховских письмах манере Павла Егорыча Чехова, стилизации в духе его дневника: «Миша приехал. Лошадей не привел. <…> Среда. Семена привезли. Сегодня весь день валит снег. 0 градусов. Холодно. Маляры не приходили. У Пелагеи болят зубы» [173] (М. П. Чеховой, 31 марта – 2 апреля 1892 г.).

К стилю Павла Егорыча восходит и такое обращение Чехова к Ал. П. Чехову, как «беззаконно живущий и беззаконно погибающий брат» (ср. в письме к Ал. П. Чехову от 17 января 1887 г.: «Незаконно живущие беззаконно и погибнут»). Раскрытие семейных истоков многих случаев, словесной игры в чеховских письмах – дело будущего (полностью эта задача едва ли когда-нибудь будет решена). Здесь нам важно было отметить лишь единство стилистической установки прозы и писем – их общую чуткость по отношению к социально-речевым стилям эпохи.

Прямое пародирование – не единственный способ обыгрывания литературного материала в письмах и прозе. Еще Ю. Соболев отмечал письмо Суворину от 30 мая 1888 г. как «один из блестящих образчиков своеобразной литературной пародии. Чехов, описывая природу, в то же время как бы иронизирует над стилем литературных „поэтических изображений”» [174]: «Природа и жизнь построены по тому самому шаблону, который теперь так устарел и бракуется в редакциях: не говоря уж о соловьях, которые поют день и ночь, о лае собак, который слышится издали, о старых запущенных садах, о забитых наглухо, очень поэтичных и грустных усадьбах, в которых живут души красивых женщин, не говоря уж о старых, дышащих на ладан лакеях-крепостниках, о девицах, жаждущих самой шаблонной любви, недалеко от меня имеется даже такой заезженный шаблон, как водяная мельница (о 16 колесах) с мельником и его дочкой, которая всегда сидит у окна и, по-видимому, чего-то ждет. Все, что я теперь вижу и слышу, мне кажется, давно уже знакомо по старинным повестям и сказкам». Но пародические акценты здесь расставлены иначе, чем отмечено у Соболева. Описание начинается с указания на шаблон, но далее перечисление-пародирование «заезженных» тем одновременно вводит их в описание вместе с их традиционным эмоциональным ореолом.

Часто отсылка к возможному поэтическому изображению, «воспеванию» совершенно отдаляет текст от каких бы то ни было снижающих оттенков: «Холодно чертовски, а ведь бедные птицы уже летят в Россию! Их гонит тоска по родине и любовь к отечеству; если бы поэты знали, сколько миллионов птиц делается жертвой тоски и любви к родным местам, сколько их мерзнет на пути, сколько мук претерпевают они в марте и в начале апреля, то давно воспели бы их. Войдите Вы в положение коростеля, который всю дорогу не летит, а идет пешком, или дикого гуся, отдающегося живым в руки человека, чтобы только не замерзнуть… Тяжело жить на этом свете!» (А. Н. Плещееву, 6 марта 1888 г.).

В прозе этот прием указания на уже бывшее или возможное в какой-либо традиционной манере описание – и таким способом использование его черт – Чехов применял еще в самые ранние годы. Таково, например, изображение дачи в «Зеленой косе» (1882): «Она глядит приветливо, тепло, романтично… Из-за стройных серебристых тополей, со своими башенками, шпицами, зазубринами, шестами, выглядывает она чем-то средневековым. Когда я смотрю на нее, я припоминаю сентиментальные немецкие романы с их рыцарями, замками, докторами философии, с таинственными графинями…» Ср. в рассказе «Который из трех» (1882): «Будь я мастер описывать природу, я описал бы и луну, которая ласково глядела из-за тучек <…>. Описал бы и тихий шепот деревьев, и песни соловья, и чуть слышный плеск фонтанчика…» Похоже в «Острове Сахалине»: «Если художнику-пейзажисту случится быть на Сахалине, то рекомендую его вниманию арковскую долину. Это место, помимо красоты положения, чрезвычайно богато красками, так что трудно обойтись без устаревшего сравнения с пестрым ковром или калейдоскопом».

Бегство от шаблона – органическое свойство чеховской эпистолярной поэтики. Еще шестьдесят лет тому назад, рассматривая только что опубликованные тогда письма Чехова к О. Л. Книппер-Чеховой, А. Б. Дерман писал: «Эти письма в такой же мере освежают поэтику (какую древнюю и какую опасную в отношении шаблона!) эпистолярной интимности, как рассказы и пьесы Чехова обновили поэтику художественного и драматургического творчества. Какое поразительное уменье избежать банальности, какое органическое тяготение к острой, „внезапной” простоте, какая смелость в упрощении стиля, какое неуловимое сочетание нежности с „неуклюжестью”, как выражался сам Чехов, т. е. с чем-то противоположным зализанности» [175].

В этих письмах «голубка» стоит рядом с «цаплей» (7 декабря 1902 г.) или «собакой». «Умница моя, голубка, радость, собака» (17 декабря 1902 г.). В них он называет жену «цуциком» (25 сентября 1903 г.), «крокодилом» (17 марта 1902 г.), «мордусей», «замухрышкой» (8 января 1903 г.), «немкой» (7 сентября 1901 г.), «Фомкой» (имя пса, жившего у Книппер в Москве), «лошадкой», постоянно изобретая обращения новые и распространяя-реформируя старые: mein lieber Hund (4 февраля 1902 г.), «дуся моя насекомая» (9 марта 1902 г.), «собака моя бесхвостая» (25 сентября 1903 г.), «лошадиная моя собачка» (19 сентября 1903 г.), «собака моя сердитая, мой песик лютый» (4 декабря 1902 г.), «хорошенькая, гладенькая лошадка» (29 сентября 1903 г.). И сравним в «Учителе словесности»: «И он напишет ей… Свое письмо начнет так: милая моя крыса… „Именно, милая моя крыса”, – сказал он и засмеялся».