Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

белая ленточка – это седая, ворчливая Арагва; по пути к ней Ваш взгляд встречает тучки, лески, овраги, скалы… Теперь поднимите немножко глаза и глядите вперед себя: горы, горы, горы, а на них насекомые – это коровы и люди… Поглядите вверх – там страшно глубокое небо. Дует свежий горный ветерок…» (К. С. Баранцевичу, 12 августа 1888 г.).

Эпистолярные портреты у Чехова, особенно в письмах до 90-х годов, очень напоминают его ранние сценки: «Исправник – тип старого, испитого грешника гусара, тоскующего по клубничке, – манерничает, как губернатор: прежде чем сказать слово, долго держит раскрытым рот, а сказав слово, долго рычит по-собачьи: э-э-э…» (Чеховым, 7 апреля 1887 г.).

Из писем вообще можно привести немало сцен, эпизодов, которые выглядят как отрывки из чеховской прозы. Например, изображение разговора двух маленьких гимназистов: «К Финику приходил Иванов сообщить, какие заданы уроки. Будучи приглашен наверх, он вошел в комнату Финика, сам сконфузился, сконфузился и Финик. Угрюмо, глядя в одну точку, он басом сообщил, что задано, толкнул локтем Финика в бок и сказал: „Прощай, Киселев!” И, не подавая руки, удалился. По-видимому, социалист» (М. В. Киселевой, 17 сентября 1888 г.).

Многочисленные пассажи о собаках, птицах, котах очень напоминают его рассказы о животных. «Кот Федор Тимофеич изредка приходит домой пожрать, все же остальное время гуляет по крышам и мечтательно поглядывает на небо. Очевидно, пришел к сознанию, что жизнь бессодержательна» (М. В. Киселевой, 13 сентября 1887 г.). Ср. характеристику жизненной философии его тезки – кота Федора Тимофеича из «Каштанки»: «Он охотно бы не просыпался, потому что, как видно было, он недолюбливал жизни».

Письмо с парохода «Дир» выглядит как набросок описания в «Гусеве»: «Двенадцатый час ночи… В маленькой каютке, единственной на пароходе и похожей на ватерклозет, нестерпимо душно и жарко. <…> Слышно, как работает машина: „бум, бум, бум…”, над головой и под полом скрипит нечистая сила… Темнота качается в каюте, а кровать то поднимается, то опускается. <…> Море и небо темны, берегов не видно, палуба представляется черным пятном… Ни огонька… <…> Тошноты нет, но жутко…» (М. П. Чехову, 28 июля 1888 г.). И ср.: «Уже потемнело, скоро ночь. <…> Ветер гуляет по снастям, стучит винт, хлещут волны, скрипят койки <…>. Кажется, начинает покачивать. Койка под Гусевым медленно поднимается и опускается, точно вздыхает – и эдак раз, другой, третий… <…> Темно. Нет огней ни на палубе, ни на мачтах, ни кругом на море» («Гусев»). При сходстве объектов сопоставлять описания особенно интересно.

7

Еще любопытней сравнивать описания при полном тождестве объектов или в случае, когда нам известны прототипические ситуации, эпизод, местность, вещь и тому подобное – конечно, притом что до нас счастливо дошли оба текста, письма и рассказа, воспроизводящие этот общий объект.

Как ясно из письма Лейкину от 27 июня 1884 г., рассказ «Мертвое тело» (1885) навеян реальным эпизодом – участием автора в судебно-медицинском вскрытии летом 1884 г. Благодаря письму мы достаточно подробно узнаем всю «следственную» картину происшествия.

Убит был нездешний пьяный фабричный. Он шел от трактира с бочонком водки. Первый свидетель еще видел возле трупа этот бочонок, затем украденный (очевидно, трактирщиком, не имеющим права продажи спиртного навынос). Смерть произошла от задушения – «пьяного давили в грудь чем-то тяжелым, вероятно, хорошим мужицким коленом». При вскрытии обнаружились переломы двадцати ребер. Впрочем, переломы эти могли произойти, заключает эксперт Чехов, и от усердного двухчасового «качания», которое предприняли обнаружившие тело мужики.

Врачи и следователь требуют ведро, мужики не дают, боясь, что его «запоганят». Выход найден: мужики воруют ведро в соседней деревне – «чужого ведра не жалко». Деревня встревожена. Мужики со слезами просят не вскрывать труп в деревне: «Бабы и ребята спать от страху не будут». Присутствуют понятые, десятский, в двухстах шагах от места вскрытия голосит вдова.

Из этих разнообразных и многочисленных деталей в рассказе не использована ни одна. Единственно, что в рассказе, как и в письме, есть указание о мужицкой повинности сторожить труп. Но и эта подробность дана не в том социально-экономическом аспекте, что в письме («никем не оплачиваемая повинность»), а в эмоциональном: «одна из самых тяжелых и неприятных крестьянских повинностей». Можно легко представить, как разработал бы этот сюжет кто-нибудь из шестидесятников, к бесфабульным очеркам-сценам которых по форме близок рассказ «Мертвое тело». Социально ориентированной очерковости Чехов вполне чужд. Рассказ написан о другом. В нем традиционные для Чехова фигуры: молодой парень, пожилой «дурачок», прохожий странник – неприкаянный и боязливый любитель пофилософствовать.

Однако предметная прототипическая обстановка использована в рассказе полностью. В письме: «Вскрывал я вместе с уездным врачом, на проселочной дороге… <…> Около молчащих Кустодиев тухнет маленький костер… <…> Труп в красной рубахе, новых портах, прикрыт простыней… На простыне полотенце с образком». В рассказе: «На шаг от проселочной дороги, идущей по опушке леса, светится огонек. Тут, под молодым дубом, лежит мертвое тело, покрытое с головы до ног белой холстиной. На груди большой деревянный образок. <…> Между обоими лениво догорает небольшой костер и освещает их лица в красный цвет». Детали в рассказе поданы иначе, окутаны густым эмоциональным флером при помощи подчеркивания световых контрастов, повторов: «Огонь <…> освещает в багровый цвет лица, дорогу, белую холстину с ее рельефами от рук и ног мертвеца, образок…» Но в целом все очень похоже – выбраны те же предметные, цветовые и световые реалии, создается сходное общее эмоциональное впечатление.

Рассказ «Перекати-поле» (окончен в начале июля 1888 г.) был написан вскоре после посещения Чеховым Святогорского монастыря (6–8 мая). Свои впечатления Чехов описал через три дня: «В Св<ятые> горы приехал в 12 часов. Место необыкновенно красивое и оригинальное: монастырь на берегу реки Донца у подножия громадной белой скалы, на которой, теснясь и нависая друг над другом, громоздятся садики, дубы и вековые сосны. Кажется, что деревьям тесно на скале и что какая-то сила выпирает их вверх и вверх… Сосны буквально висят в воздухе и, того гляди, свалятся. Кукушки и соловьи не умолкают ни днем ни ночью…» (Чеховым, 11 мая 1887 г.).

Описание монастыря в рассказе очень близко к этому: явственно ощутимы общие предметные, колористические и эмоциональные доминантные детали: река, строения у подножия большой горы, контраст белой скалы и зелени, деревья, растущие на отвесном обрыве и вызывающие удивленье тем, что не падают, неумолкающие кукушки и соловьи: «Сосны, которые громоздились на отвесной горе одна над другой и склонялись к крыше гостиного корпуса, глядели во двор, как в глубокую яму, и удивленно прислушивались; в их темной чаще, не умолкая, кричали кукушки и соловьи…»; «Оба берега – один высокий, крутой, белый, с нависшими соснами и дубами…»; «Внизу блестел Донец и отражал в себе