Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

солнце, сверху белел меловой скалистый берег и ярко зеленела на нем молодая зелень дубов и сосен, которые, нависая друг над другом, как-то ухитряются расти почти на отвесной скале и не падать»; «Дорога из монастыря <…> шла вверх, в объезд горы почти спирально, по корням, под повисшими суровыми соснами…»

В сходственной эмоциональной окраске даются и некоторые другие подробности. В письме: «Перед каждой службой в коридорах слышится плач колокольчика, и бегущий монах кричит голосом кредитора, умоляющего своего должника заплатить ему хотя бы по пятаку за рубль: „Господи И<исусе> Х<ристе>, помилуй нас! Пожалуйте к утрене!”» В рассказе: «Во сне я слышал, как за дверями жалобно, точно заливаясь горючими слезами, прозвонил колокольчик и послушник прокричал несколько раз: – „Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас! Пожалуйте к обедне!”»

Новые для Чехова украинские впечатления лета 1888 г. отразились в письмах из Сум, редких для Чехова по общей восторженности тона: «Все, что я видел и слышал, так пленительно и ново <…>. Тихие, благоухающие от свежего сена ночи, звуки далекой хохлацкой скрипки, вечерний блеск реки и прудов, хохлы, девки…» (А. С. Лазареву-Грузинскому, 26 июня 1888 г.); «…Если бы видели места, где мы ночевали, восьми- и десятиверстные села, которыми мы проезжали, если бы пили с нами поганую водку <…>! Какая чудная музыка слышалась в вечерней тишине и как густо пахло свежим сеном! То есть душу можно отдать нечистому за удовольствие глядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы, отражающие в себе томный, грустный закат… (А. Н. Плещееву, 28 июня 1888 г.).

В обоих письмах каждое из этих описаний Чехов составляет со специальными оговорками: что подробно говорить об этом не будет, ибо все равно ничего «поместиться в коротком письме не сумеет», а поддается «описанию только в романе или в повести».

Но когда менее чем через три месяца он написал «Именины», то в них при изображении «милой страны Хохландии» вошло нисколько не больше реалий и они оказались те же самые: многоверстные села, звуки хохлацкой скрипки, вечерний блеск воды, та же «поганая водка»: «Милая страна! Деревни громадные, тянутся верст на шесть, на семь… Какая чистота, какие тоны, какой рисунок! Белые хатки тонут в зелени по самые трубы, через плетни глядят на проезжих красивые женщины и дети. <…> Верите ли, когда я пил у колодцев с журавлями воду, а в жидовских корчмах – поганую водку, когда в тихие вечера доносились до меня звуки хохлацкой скрипки и бубна, мне казалось, что эти звуки мешаются с запахом сена, цветом зари и вечерним блеском речек и луж…» (гл. 1, журнальный вариант).

В письмах подробно (для Чехова) описывается Псел; в «Именинах» изображение реки во второй главе состоит из тех же топографических «блоков» и тоже есть и словесные совпадения: «Один берег высокий, крутой, обросший дубами и вербой, другой отлогий, усыпанный белыми хатками и садами. По реке шныряют лодки. Вчера, в Николин день, хохлы ездили по реке и играли на скрипках» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 10 мая 1888 г.). И сравним в рассказе: «Один берег, на котором стояла усадьба, был высок, крут и весь покрыт деревьями; на другом, отлогом, зеленели широкие луга и блестели заливы. <…> на отлогом берегу показались избы <…>. Там и сям по реке шныряли челны рыболовов <…>. В одном челноке сидели подгулявшие музыканты-любители и играли на самоделковых скрипках и виолончели».

Много параллелей находим в письмах из Венеции и «Рассказе неизвестного человека».

«Вы видите, – описывал Чехов в письме впечатления от дневной Венеции, – гондольеров на их удивительных лодках, легких, нежных, носатых птицах, которые едва касаются воды и вздрагивают при малейшей волне. И все от неба до земли залито солнцем» (Чеховым, 25 марта 1891 г.).

И сравним в рассказе: «Я смотрю вниз на давно знакомые гондолы, которые плывут с женственною грацией, плавно и величаво, как будто чувствуют всю роскошь этой оригинальной, обаятельной культуры <…>. На горизонте на просторе солнце рябит по воде так ярко, что больно смотреть». Совпадают и другие реалии: Дворец дожей, домик Дездемоны, лев у усыпальницы Кановы. Про этого льва в письме сказано, что он «положил голову на протянутые передние лапы, и у него такое грустное, печальное, человеческое выражение, какого нельзя передать на словах». В рассказе гораздо короче, но эмоциональная окраска сохранилась: «Я подолгу стоял у могилы Кановы и не отрывал глаз от печального льва».

В рассказе описывается и вечерняя Венеция. «Помню, наша черная гондола тихо качается на одном месте, под ней чуть слышно хлюпает вода. Там и сям дрожат и колышутся отражения звезд и прибрежных огней. Недалеко от нас, в гондоле, увешанной цветными фонарями, которые отражаются в воде, сидят какие-то люди и поют. Звук гитар, скрипок, мандолин, мужские и женские голоса раздаются в потемках».

Перечень, даже пересчет всех деталей этой картины дал сам Чехов в письме к родным от 25 марта: «Самое лучшее время в Венеции – это вечер. Во-первых, звезды, во-вторых, длинные каналы, в которых отражаются огни и звезды, в-третьих, гондолы, гондолы и гондолы; когда темно, они кажутся живыми. В-четвертых, хочется плакать, потому что со всех концов слышится музыка и превосходное пение. Вот плывет гондола, увешанная разноцветными фонариками; света достаточно, чтобы разглядеть контрабас, гитару, мандолину, скрипку… Вот другая такая же гондола… Поют мужчины и женщины, и как поют!» Близко к этому описание в письме И. П. Чехову днем раньше.

В эпистолярном описании находим все излюбленные прозаические изобразительные чеховские приемы и детали внешнего мира: отражающиеся в воде огни и звезды, звуки музыки, точные указания на то, как все это воспринимается, и описание самих чувств: «света достаточно, чтобы разглядеть»; «кажутся», «хочется плакать» [187].

В марте 1892 г. Чеховым был закончен рассказ «В ссылке», в котором отразились сибирские впечатления Чехова, и в первую очередь два эпизода путешествия. Первый – переправа на пароме через большую сибирскую реку (очевидно, Ишим) около 4–5 мая 1890 г. и второй – когда 7 мая из-за плохой погоды Чехов не мог переправиться через Иртыш и провел ночь на берегу реки, в избе перевозчиков. Первый эпизод был зафиксирован Чеховым дважды – в письме к родным из Томска от 16 мая и в первом из очерков «По Сибири», писанном там же между 17 и 20 мая (при этом был использован краткий дневник, который Чехов вел в дороге). Второй – трижды: в письме к М. В. Киселевой, написанном в ту же ночь непосредственно на месте события – в избе перевозчиков; в письме к родным от 16 мая; в четвертом очерке «По Сибири». Эти материалы позволяют установить, как использовал Чехов в своем рассказе действительные факты, как группировал подробности реальной