Чужачка в замке Хранителя Севера - Лари Онова

Пёстрый фургон, запряжённый парой выносливых мулов, въехал в ворота, бесцеремонно нарушая привычную серую палитру Блекхолда.

Звякнули бубенчики. Звонко, радостно, совсем не к месту среди угрюмых стен. Гулко скрипнули колёса по наледи, и морозный воздух вдруг наполнился ароматами, от которых кружилась голова: потянуло дорогой смесью смол, корицы, острого перца и мокрой шерсти. Это был запах дальних странствий, запах жизни, кипящей где-то там, за пределами наших снегов.

Во двор вкатился крытый воз с нарисованным на тенте золотым петухом. Краска местами облупилась, но петух всё ещё гордо топорщил нарисованные перья. Следом за ним тянулась пара мохнатых мулов с тюками, нагруженными так, что животных почти не было видно. Сверху громоздились связки полосатых тканей, медные котлы, ловящие тусклый свет, связки щёток, бочонки с солью.

Замок, обычно похожий на спящего зверя, мгновенно проснулся. Люди хлынули из всех ходов: солдаты, горничные, конюхи. Даже вечно хмурая миссис Грин высунулась из кухни с половником в руке, и на её лице читалось редкое, почти детское любопытство.

Слух о торговце разлетелся мгновенно, быстрее ветра в печных трубах. Служанки побросали мётлы, забыв о страхе перед управляющим. Солдаты, сменившись с караула, подтягивались поглазеть на диковинки, разминая затёкшие плечи. Даже леди Элинор, изнывающая от скуки в своих покоях, соизволила спуститься. Она шла, шурша юбками, как королева, требующая дани, и слуги поспешно расступались перед ней.

Я тоже вышла во двор, плотнее кутаясь в шаль, чтобы защититься от пронизывающего ветра. Мне нужно было проверить, нет ли у торговца специй или хорошего воска для свечей. Запасы таяли быстрее, чем хотелось бы, а зима только набирала силу. Это был благовидный предлог, чтобы выбраться из четырёх стен и хоть краем глаза взглянуть на что-то яркое.

Джереми был уже там.

Он стоял у прилавка, перебирая какие-то пёстрые ленты, и в этом сером дворе казался единственным пятном света. Его рыжеватые волосы растрепал ветер, щёки раскраснелись от мороза. Увидев меня, он просиял так искренне и открыто, словно мы и не расставались с той ужасной ссоры в Большом зале, словно между нами не было никакой неловкости.

— Кат! — он широко махнул рукой, привлекая всеобщее внимание. — Иди сюда! Скорее!

Я подошла, стараясь не смотреть по сторонам, сжимаясь внутри в тугой комок. Я боялась поднять глаза и встретить тяжёлый, пронизывающий взгляд Дугласа. С той ночи мы не разговаривали, и я чувствовала себя как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

— Смотри, — Джереми указал на рулон ткани, лежащий перед ним, и голос его стал тише, мягче.

Это был тонкий, нежный муслин цвета весенней листвы — светло-зелёный, с едва заметным золотистым отливом. Ткань казалась невесомой, словно сотканной из утреннего тумана и первых солнечных лучей. Здесь, среди камня и льда, она выглядела как чудо.

— Он как твои глаза, когда ты смеёшься, — сказал Джереми просто.

У меня перехватило дыхание.

— Красиво, — искренне восхитилась я, робко касаясь прохладной материи кончиками пальцев. Она была мягкой, ласковой. — Но очень дорого, наверное. Торговцы дерут втридорога за такие редкости.

— Нет ничего дороже тебя, — улыбнулся Джереми.

Он повернулся к торговцу и, небрежным жестом развязав кошель, высыпал на прилавок горсть золотых монет. Они зазвенели, раскатываясь по дереву.

— Я беру весь отрез.

Я ахнула, хватая его за рукав.

— Джейми, нет! Ты с ума сошёл? Это же твоё жалованье за месяц! Может, даже больше!

Он накрыл мою ладонь своей. Тёплой и надёжной.

— Ты заслуживаешь красивое платье, Кат. Сшей себе что-нибудь лёгкое, воздушное. Чтобы напоминало о лете, когда за окном воет вьюга, — он взял тяжёлый свёрток ткани и буквально сунул мне в руки.

Слёзы, горячие и непрошеные, навернулись мне на глаза. Горло сжало спазмом. Никто и никогда не дарил мне подарков просто так. Отец дарил кукол на праздники, потому что так положено. Мачеха отдавала старые платья с барского плеча, приправляя их упрёками. А Джереми… он отдал последние деньги, просто чтобы увидеть мою улыбку. Просто чтобы порадовать меня.

— Спасибо, — прошептала я, прижимая ткань к груди, как драгоценность. — Это… это самый лучший подарок.

Я смотрела на него сквозь пелену слёз, чувствуя укол совести. Он был так добр, так светел, а моё сердце предательски тянулось в темноту.

В этот момент во двор вышел Дуглас.

Воздух словно стал плотнее. Он был в своём неизменном чёрном, мрачный и сосредоточенный. Казалось, он не замечал ни пёстрого фургона, ни радостной суеты. Увидев торговца, он решительно подошёл к другой стороне воза, где были разложены товары потяжелее, игнорируя яркие ткани и безделушки.

— Сталь, — коротко бросил он, пробуя пальцем лезвие кинжала. Его лицо было непроницаемым. — Мне нужны заготовки для кузницы. И шерсть. Грубая, тёплая, для одеял в казарму. Десять тюков.

— Будет сделано, милорд! Сию минуту! — засуетился торговец, кланяясь и чуя богатую наживу.

Дуглас расплачивался золотом не торгуясь. Он покупал всё, что нужно для замка, для войны, для выживания своих людей. Ничего для себя. Ничего для души. Он был воплощением долга, живым камнем этого замка.

— Дуглас! — раздался капризный, требовательный голос.

Леди Элинор, бесцеремонно расталкивая слуг, пробралась к прилавку. Её глаза хищно загорелись при виде рулона пурпурного бархата, расшитого серебром.

— Боже, какая прелесть! — воскликнула она, вцепляясь в ткань ухоженными, аристократическими пальчиками. — Я хочу это! Дуглас, купи мне этот бархат. Из него выйдет чудесная мантия к Рождеству.

Торговец, прищурившись, назвал цену, от которой у меня округлились глаза. Это стоило как небольшая деревня или годовой запас зерна.

Дуглас даже не посмотрел на ткань. Он молча, с усталым равнодушием кивнул управляющему, и тот принялся отсчитывать нужную сумму. Ему было всё равно. Для него это была просто ещё одна графа в расходах, налог на спокойствие, откуп от капризов невесты.

— Спасибо, милый! — пропела Элинор, победно улыбаясь.

Но Дуглас не слушал её. Он смотрел на меня.

На меня, прижимающую к груди зелёный муслин. На моё лицо, мокрое от слёз искренней благодарности. На Джереми, который сиял, глядя на мою радость, словно сам получил величайшее сокровище мира.

В глазах Дугласа была такая бездонная тоска, такая глухая, чёрная зависть к этому простому, человеческому счастью, что мне стало страшно. Он покупал горы стали и тюки шерсти, он оплачивал баснословно дорогой бархат, не моргнув глазом, но он