Чужачка в замке Хранителя Севера - Лари Онова

Я видела его во сне. В чёрном бархате, рядом с ним. С ним я горела.

Дуглас смотрел на нас, и я почти физически ощущала борьбу, идущую внутри него. Долг Хранителя, честь дяди, ответственность перед родом, данное слово. Всё это держало его на пороге, как невидимая цепь, не давая сделать шаг внутрь.

Но его глаза... В темноте они сверкнули хищным, собственническим блеском. Дикая, первобытная ревность. Желание, запертое за решёткой железного самоконтроля, рвалось наружу, царапая эту решётку когтями.

Он хотел подойти. Он хотел вышвырнуть Джереми и быть тем, кто утешает меня. Кто держит меня в объятиях. Кто забирает мой страх себе.

Джереми, почувствовав перемену в моём теле, обернулся, проследив мой взгляд. Он не отстранился, но его плечи напряглись.

— Дядя, — тихо сказал он, и голос его прозвучал вызывающе спокойно. — Ей приснился кошмар. О мачехе.

Дуглас медленно кивнул, не сводя с меня глаз.

— Я слышал крик, — его голос был хриплым, низким, словно сорванным. Каждое слово давалось ему с трудом. — Останься с ней, Джереми. Охраняй её сон.

Он ещё мгновение смотрел на меня. В этом взгляде было обещание абсолютной защиты, но также и прощание с чем-то, что он, казалось, запретил себе чувствовать. Он отступал. Уступал место свету, оставляя себе тьму.

— Доброй ночи, леди Катарина, — сухо, почти официально произнёс он.

Резко развернулся и ушёл, растворившись в темноте коридора, словно призрак.

Его шаги стихли, но в комнате всё ещё висело напряжение, оставленное его присутствием. Я снова прижалась к Джереми, ища у него спасения, но теперь, закрывая глаза, я видела перед собой не спасительное белое платье.

Я видела чёрное. И всем телом чувствовала фантомный жар рук, которые так и не коснулись меня этой ночью.

Глава 22. Утро после кошмара

Я проснулась не от холода, как бывало прежде, а от тихого, ровного стука сердца у себя под щекой. Тепло.

Открыв глаза, я замерла, боясь пошевелиться. Солнечный луч, пробиваясь сквозь щель в ставнях, падал на подушку, в которой плясали пылинки. Но я лежала не на подушке. Моя щека покоилась на груди Джереми.

Он не ушёл. Он сдержал слово. Видимо, ночью, утомлённый дежурством, он присел на край широкой кровати, прислонившись спиной к изголовью, да так и уснул, а я во сне неосознанно потянулась к нему, как цветок к солнцу, устроив голову у него на плече.

Его рука крепко, по-хозяйски обнимала меня поверх одеяла, защищая даже во сне. Я слышала ровный стук его сердца. Спокойный ритм, в котором не было места ночным кошмарам.

Я осторожно подняла голову, рассматривая его лицо. Во сне он казался моложе. Исчезла складка между бровей, губы были чуть приоткрыты. Светлые волосы растрепались. Он был красив той ясной, понятной красотой, которая не пугает, а обещает счастье. Тот самый «рыцарь в белом» из моего сна.

Джереми шевельнулся, его ресницы дрогнули, и он открыл глаза. Секунду он смотрел на меня расфокусированным взглядом, а потом губы растянулись в сонной улыбке.

— Доброе утро, — прохрипел он со сна. — Кошмары не возвращались?

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как краска заливает щёки, и поспешно отстранилась, поправляя сбившееся платье. — Благодаря тебе. Ты действительно остался.

— Я же обещал, — он потянулся, хрустнув суставами, и встал с постели, ничуть не смущаясь мятой рубашки. — А МакКейни держат слово. Ну, пора вставать, соня. У меня на сегодня большие планы.

У самой двери он обернулся, взгляд скользнул по моему лицу.

— Я рядом, Кат. Помни. Всегда.

Когда за ним закрылась дверь, я ещё долго чувствовала на коже его тепло. Встала, умылась холодной водой и, приколов подкладке железный оберег‑булавку, пошла встречать день.

Утро после ночного кошмара принесло неожиданное облегчение. Солнце, будто извиняясь за тьму, залило Блекхолд ослепительным светом. Снег искрился так, что больно было смотреть, а воздух звенел от мороза и смеха.

На нижнем дворе, обычно отведённом для суровых тренировок гарнизона, сегодня царил праздник. Джереми устроил “Турнир снежной крепости”.

Солдаты, забыв о чинах и возрасте, смеялись как мальчишки, строя баррикады из снега. Кухарки выносили дымящиеся котлы с горячим сбитнем, конюхи соревновались в стрельбе по соломенным чучелам, наряженным в смешные тряпки.

Я наблюдала за этим с каменной галереи второго этажа, кутаясь в меховую накидку. Моя магия, успокоенная общим весельем, мурлыкала внутри, как сытая кошка. Я чувствовала, как от стен отступает сырость, как ветер стихает, огибая башни, чтобы не мешать. Даже вороньё, кружившее вчера над крышами, куда-то исчезло.

— Не замёрзла?

Джереми легко перемахнул через перила и приземлился рядом со мной. Раскрасневшийся, с растрёпанными волосами, в простой льняной рубахе с закатанными рукавами, он был воплощением самой жизни. От него пахло морозом и потом.

— Здесь тепло, — улыбнулась я, и это была чистая правда. Рядом с ним всегда было тепло.

Мы сели на широкую каменную скамью в нише, скрытой от ветра и лишних глаз. Внизу кто-то упал в сугроб под общий хохот. Джереми рассмеялся, и лучики морщинок разбежались от его глаз.

— Им это было нужно, — сказал он, кивнув на двор. — Людям страшно, Кат. Они чувствуют напряжение, которое привезла твоя мачеха. Им нужно было напомнить, что мы всё ещё сильны.

— Ты хороший командир, Джейми, — тихо сказала я. — Ты заботишься о них так же, как...

— Как Дуглас? — он перехватил мой взгляд и грустно улыбнулся. — Знаешь, я ведь был таким же напуганным волчонком, как ты, когда впервые попал сюда.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Ты? Напуганным? Ты кажешься таким бесстрашным.

— Мне было семь, когда отец погиб в стычке на границе, а мать сгорела от лихорадки, — он повертел в руках щепку, отломившуюся от перил. — Я остался один. Родня хотела отправить меня в монастырь, чтобы поделить наследство. Но приехал Дуглас.

Джереми смотрел куда-то вдаль, сквозь годы.

— Он тогда ещё не был Хранителем. Молодой, резкий, вечно в чёрном. Он ворвался в дом моего опекуна, швырнул мешок золота на стол и сказал: “Я забираю свою кровь”. Он посадил меня перед собой в седло и вёз до самого Северного замка. Я ревел всю дорогу, бил его кулаками по кирасе, кричал, что ненавижу его. А он просто молчал и держал меня так крепко, что