Чужачка в замке Хранителя Севера - Лари Онова

на свои ладони. Теперь я чувствовала это — тихое гудение под кожей, тепло, которое хотело согреть эти суровые стены. Это было частью меня. Тем, что мачеха хотела украсть, иссушить, уничтожить.

— Я не дам ей забрать это, — твёрдо сказала я. — Это мой дар. И мой дом.

— Наш дом, — поправил Дуглас, и в его глазах я увидела обещание, которое стоило дороже любых клятв. — И мы не отдадим тебя, Хозяйка.

Тревога, терзавшая меня весь вечер, отступила, сменившись решимостью. Я больше не жертва. Я источник силы. И если Изабель хочет войны, она получит её. А Север и его Хранитель будут на моей стороне.

Глава 21. Пугающие сны

Ночь была душной, словно кто-то накрыл замок тяжёлым ватным одеялом. Камин в спальне давно погас, оставив лишь запах остывающей золы, но мне было жарко. Я металась по подушкам, запутываясь в сбившихся простынях, пытаясь вынырнуть на поверхность реальности, но тёмная воронка сна затягивала меня всё глубже.

Я стояла в центре огромного зала. Его форма была неправильной, ломаной: стены были не из камня, а сотканы из густого, клубящегося тумана, в котором мелькали чьи-то перекошенные лица. Посередине над чёрной ритуальной чашей, склонилась фигура. Я узнала этот прямой, надменный стан даже со спины. Леди Изабель. Моя мачеха.

Она что-то шептала. Монотонно на языке, от которого у меня сводило скулы, а из ушей начинала сочится тёплая кровь.

В руках она сжимала нож с рукоятью из пожелтевшей кости. Лезвие тускло блеснуло, когда она занесла его над чашей. Я заглянула внутрь, как бы из-за её плеча. В чёрной, как дёготь воде отчётливо было видно моё отражение: бледное, с широко раскрытыми от ужаса глазами, искажённое беззвучным криком.

— Пей, — прошипела Изабель, и её голос, подобно змеиному шипению, эхом разнёсся по туманному залу, проникая под кожу. — Пей их удачу до дна, мой мальчик. Выпей её досуха.

Туман вдруг рассеялся, разорванный звуком органа торжественным и зловещим. Я увидела руку с печаткой, которая приняла кубок. На печатке был рисунок. Паук, ткущий паутину.

Я моргнула и оказалась в церкви. Высокие своды уходили в темноту, но алтарь был залит светом. Я сверху, паря под куполом, смотрела на себя.

Ослепительно-белое платье, расшитое тысячами мелких жемчужин, лёгкое, как утреннее облако. Ткань струилась по телу, не сковывая движений. Рядом со мной, бережно держа меня за руку, стоял Джереми. Он улыбался открытой улыбкой, и от его ладони исходило мягкое тепло, обещающее покой, радость и безопасность. В его глазах я видела обожание. Чистое и ясное, как весеннее небо. С ним было легко дышать. С ним я могла смеяться, забыв о страхе. С ним я могла быть собой.

Но стоило мне моргнуть, как картинка сменилась.

Я всё ещё стояла у алтаря, но теперь на мне было чёрное платье. Тяжёлый, густой бархат, расшитый серебряными нитями, мерцал, словно звёздное небо в морозную ночь. Корсет сжимал рёбра, шлейф тянул назад, но в этой тяжести была невероятная сила. Величие королевы.

Рядом стоял Дуглас. Мрачный, могучий, как скала, о которую разбиваются штормовые волны. Он не улыбался. Его профиль казался высеченным из гранита, взгляд был устремлён вперёд. Его рука сжимала мою жёстко, почти до боли, и она была горячей. От него исходила такая мощь, способная сокрушить горы. Рядом с ним было страшно, но этот страх был сладким, тягучим, как мёд. С ним я не смеялась. С ним я горела заживо, и мне это нравилось. Это был путь страсти.

— Выбирай, — прошелестел голос Изабель из темноты, обволакивая меня холодом. — Свет или тьма? Покой или пламя? Или... пустота?

Внезапно алтарь с грохотом раскололся надвое. Из чёрной трещины полезли склизкие змеи, мгновенно обвивая мои ноги, сковывая, утягивая вниз. Я попыталась закричать, но голоса не было. Горло сдавило невидимой рукой. Нож в руке Изабель сверкнул, опускаясь прямо мне в сердце...

— Нет! — Крик вырвался из груди, разрывая лёгкие.

Я проснулась, резко сев в постели. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что было больно дышать. По лицу, смешиваясь со слезами, тёк холодный пот. В комнате царил мрак, лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель в ставнях, разрезая темноту.

Дверь распахнулась, с грохотом, ударившись о стену.

— Кат!

Джереми влетел в комнату вихрем. Он был бос, в одних штанах и расстёгнутой рубашке, в руке хищно блестел кинжал. Увидев меня, сидящую на кровати, бледную и хватающую ртом воздух, он с размаху швырнул оружие на стул и бросился ко мне. Матрас прогнулся под его весом.

— Тише, тише, я здесь, — зашептал он, обхватывая мои плечи и прижимая к себе. — Это сон. Просто сон? Ты кричала.

— Она... она проводила ритуал, — всхлипнула я, судорожно вцепляясь в его рубашку, сминая ткань пальцами. Меня колотила крупная дрожь. — Чаша... моё лицо в черноте... и нож...

— Всё хорошо, — он гладил меня по спутанным волосам, укачивая, как ребёнка. Его голос был тёплым, целительным, как бальзамом на мои оголённые нервы. — Никто тебя не тронет. Я здесь. Я рядом. Я никому тебя не отдам.

От него пахло холодным воздухом, полынью и простым мылом. Кожа тёплая, живая. Тем самым теплом из сна, где я была в белом платье. С ним было безопасно. Уютно. Я уткнулась мокрым лицом ему в плечо, вдыхая знакомый запах полыни, мыла и разгорячённого тела. Слёзы потекли свободнее, смывая липкий ужас ночного кошмара.

— Джереми... — прошептала я, боясь отпустить его. — Не уходи. Пожалуйста.

— Не уйду, — твёрдо пообещал он, целуя меня в макушку. — Я буду сидеть здесь до утра, если нужно. Я буду сторожить твой сон.

Постепенно дыхание выровнялось. Я почти успокоилась, как вдруг почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый. Пронзительный. Осязаемый, как прикосновение раскалённого железа.

Я медленно подняла голову.

В дверях стоял Дуглас.

Он был полностью одет. В тот самый чёрный камзол из моего сна, застёгнутый на все пуговицы, словно он и не ложился. Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Его лицо скрывала тень, но я чувствовала его взгляд.

Он смотрел на нас. На Джереми, полуголого, сидящего на моей постели и обнимающего меня. На мои руки, судорожно сжимающие рубашку его племянника. На нашу близость, в которой не было ничего греховного, но было слишком много интимного.

В этом молчании была такая буря,