За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

Катина-Ярцева, он <потом> ушел заведовать кафедрой актерского мастерства и отдал нас второму педагогу. А Этуш всех, кто <выражал недовольство> новым преподавателем, а я был в лидерах <этого недовольствах>, <выживал>. Он перед нами, <недовольными>, положил чистые листы: «Подпишите. А я уже сам буду думать — кого увольнять, а кого не увольнять». И у нас двадцать человек за профессиональную непригодность из училища уволили, я же был первым <кандидатом> на отчисление. Но благодаря этому отрывку из «Чонкина», роли Миляги, я остался. И <хотя бы> поэтому — благодарность Владимиру Николаевичу.

При этом отрывок, <с которого начинали>, мы затем <превратили> в дипломный спектакль. Я написал инсценировку (все лето писал), и мы сделали огромный учебный спектакль, на котором был Войнович: он выходил на сцену, и, насколько мне помнится, ему понравилось. А потом мы с моими однокурсниками во время работы на Таганке и после, объединившись в Московском театре комедии (нам дали подвал напротив резиденции патриарха Алексия), написали новую инсценировку. Помню, что в день постановки пришло известие об атаке на башни в Нью-Йорке, так что можно понять, что дело было 11 сентября 2001 года. С этим спектаклем, сначала без всяких «звезд» (потом мы ввели Гаркалина[7]), мы и всю страну объездили, и за рубеж выезжали — в Израиль, Финляндию, в Прибалтику, на театральные фестивали. Мы сделали такой большой и мощный спектакль, что он был постоянно востребован, и мы <в конце концов> просто устали его играть, как-то «выросли» из него. Но предложения сыграть продолжали поступать и года три-четыре после того, как мы окончили его ставить.

Он подошел ко мне, приобнял и говорит: «Долго за тобой следил, делаю вывод: ты фантасмагорист. Бог с тобой, делай что хочешь».

Премьеру играли в «Сатириконе». Войнович вышел на сцену после спектакля, а потом, зайдя за кулисы (была еще его супруга покойная), сказал: «Я этого не писал». Мы много импровизировали, но супруга его нас тут же помирила, потому что в принципе успех был <у зрителей огромный>. Она сказала: «Будем считать, что это импровизация на тему народного романа о Чонкине», и <Войнович согласился>.

Затем мы вместе с моим другом Сашей Карповым, сыгравшим кладовщика Гладышева, сделали инсценировку для кино. Хотя, по-моему, мы к кино подошли неправильно, потому что очень сложно экранизировать литературное произведение. Весь смак как раз в описании, в аранжировке. Ну и построение <литературного произведения> не очень киношное. Но <тем не менее> у нас получились четыре серии в деревне, а четыре — в городе. Главным героем стал уже не Чонкин, а капитан Миляга. И надо было как-то варьировать и поддерживать эту интригу. Снимали в Тарусе, в Калужской области, Владимир Николаевич приезжал не раз — уже с новой женой, показывал ей.

Однажды он приехал в день, когда моя младшекурсница Маша Аронова играла Люшку. И так как это было вдоль и поперёк переписано, были даже сцены вообще не его, а продюсеры пригласили Войновича, не предупредив меня, то я очень волновался. Он вместе с супругой провел с нами весь съемочный день, улыбался, был благодушен. Потом сели ужинать. Я боялся ему в глаза посмотреть, потому что он-то привез супругу, чтобы показать ей экранизацию своего произведения. И он помнит, что он сам написал. А там — ни его сцен нет, ни текста… Он подошел ко мне, приобнял и говорит: «Долго за тобой следил, делаю вывод: ты фантасмагорист. Бог с тобой, делай что хочешь». И дал мне такой карт-бланш. Потому что, правда, мы многое досочинили — тот же допрос Миляги, который буквально на полстраницы в романе, а у нас он идет семь минут…

Есть такая крылатая режиссерская фраза: хороший автор — мертвый автор. В смысле, что человек умнеет на одну книжку, которую прочел. Поэтому я в <авторском произведении> купаюсь, я авантюрно должен что-то <свое сделать>, как актеры любят говорить: «Чем будем удивлять?». Поэтому ты их чем-то удивляешь, заводишь. Я считаю, что результат репетиций <работает как> бумеранг. А атмосфера репетиций — она результат уже самого произведения, спектакля или кино.

Еще был смешной случай. В романе арестованных нквдешников выгнали работать на поля, и они выдали большие показатели, потому что работали мужики, <а не бабы>, не в пример другим колхозам. И председатель колхоза, потрясая этими показателями, говорит <счетоводу, который их ему принес>:

— Ты какие цифры показываешь?

— Ну, такие, какие есть.

— Да ты с ума сошел? Не надо таких цифр. Мне давай такое, как и у соседей. Как в «Заветах Ильича», «Дороге Ворошилова»…

Не хватало <названия> третьего колхоза, для рифмы. Мы решили — «Красная Вобля»: <название появилось> от реки Вобли, которая протекает по дороге в Рязань (мы туда часто ездили на гастроли); я подумал, что и колхоз такой мог быть — «Красная Вобля». Войнович подошел и говорит: «Ну, Леша, это уже совсем. „Вобля“, „Красная вобля“ — ну откуда это? „Заветы Ильича“, „Дорога Ворошилова“, но „Красная Вобля“ — давай поменяем». Отвечаю:

— Я не против. Давайте поменяем.

— Ну, а что тогда, давайте вспомним.

— Это вам вспомнить надо — что в то время было популярно.

— Что-то такое древнерусское могло быть.

— Рать, «Красная рать».

Такой вот диалог получился. <И решили: «Красная рать»>. Войнович доволен, сидит у монитора рядом со мной, <наблюдает>. И тут актер, <играющий председателя>, говорит: «Не надо мне таких показателей, нас с тобой расстреляют, ты понимаешь? Бери пример с „Заветов Ильича“, „Дороги Ворошилова“, „Красной рати“». На что счетовод отвечает: «Да как же можно с рати брать пример!?» Реприза получилась гораздо сильнее — по КВНовски и анекдотично: «Да как же можно срать и брать пример». Если было бы «Да как же можно с „Вобли“ брать пример», это так не звучало бы. Войнович на это: «Да ну вас, у вас все перевернется». Ведь он считал «Чонкина» глубоко философским произведением. Я ему всё тыкал в название: «Мастер, ну написано же — „роман-анекдот“». А он отвечал: «Это для КГБ, а на самом деле это глубоко философское произведение». Причем я думаю, что если первый «Чонкин» — это привет «Ревизору», то второй «Чонкин», которого мы тоже собирались инсценировать, это был такой Сухово-Кобылин, драма «Дело». Хотя не знаю, до какой степени Владимир Николаевич театрал, никогда за ним этого не замечал, для театра он, кажется, не так много работал. Но он такой сомневающийся человек, хотя очень жизнерадостный.

…Мы наснимали материала на десять серий, хотя нам заказывали восемь. Но дилетанты-продюсеры стали потирать руки,