Руса. Архипелаг надежды - Игорь Леонидович Гринчевский

[4] Понятие синуса в реальной истории появилось позднее. В IV–V веках появился уже специальный термин в трудах по астрономии великого индийского учёного Ариабхаты. Дугу он назвал ардхаджива (ардха — половина, джива — тетива лука, которую напоминает хорда). Позднее появилось более краткое название джива. Арабскими математиками в IX веке это слово было заменено на арабское слово джайб (выпуклость). При переводе арабских математических текстов в веке оно было заменено латинским синус (sinus — изгиб, кривизна). Остальные тригонометрические функции гораздо моложе.

* * *

— И как ты собираешься это сделать? — поинтересовался я у него, обеими руками поднимая упавшую на пол челюсть.

— Это же очевидно, Учитель! — в свою очередь удивился отрок. — Вы же сами говорили, что колебательный контур радиопередатчика похож на маятник часов.

— И что?

— В часах маятник подталкивается на каждом колебании, так? Я думаю, что в передатчике вместо толкателя искра действует.

— Так и мной и задумывалось, — согласился я, всё ещё не понимая, что он задумал.

— Значит надо просто посчитать, сколько раз за секунду искра проскакивает! — с незамутнённой уверенностью ответил он. — Потом поделим, и получим длительность одного периода колебаний. Мало ли, может, нам удастся часы на этом принципе построить. Они точнее должно быть, чем маятниковые. И смогут в море работать!

Ишь ты… Так у него не только научный интерес, он и практическую пользу найти хочет? Нет, я-то догадывался, что искра не может с частотой 30 мегагерц проскакивать. Но ведь и правда интересно, как часто она «пробивает»! А если он каким-то способом электрический хронометр сделает, так и вообще замечательно!

— Ну хорошо, но как ты измеришь, насколько часто искры проскакивают? –поинтересовался я, даже не сомневаясь, что он что-то уже придумал. — Это ведь быстро происходит, глаз даже заметить не успевает, не то, что посчитать.

— Это будет непросто, Учитель, но я придумал! — обрадованно зачастил он, уже не сомневаясь, что уговорит меня выделить необходимые ресурсы. — Мы один из электродов сделаем вращающимся. Количество оборотов мы регулировать умеем и очень точно, так?

— Умеем, — согласился я. — Погоди-ка! Ведь искра на полированном металле след оставляет! И по расстоянию между следами можно будет определить «частоту искрения»[5], так? Золотая голова у тебя, парень!

* * *

[5] Реально используемый термин, в том числе и для искровых передатчиков. Источники утверждают, что для них частота искрения обычно лежала в интервале от 20 до 1000 в секунду.

* * *

Разумеется, я выделил нужных мастеров, материалы и деньги, хоть и сомневался, что характеристики вращающегося электрода будут такими же, что и у неподвижного. Но мне важно было не это, а сам факт, что в нашей Школе развивается умение ставить эксперименты. Именно в Школе. А не только у Левона, ведь в подготовке и проведении опытов участвовали и многие другие. И я рассчитывал, что полученный опыт и то одобрение, что я выказывал парню, толкнут их на то, чтобы что-то придумывать самим.

Скажете наивно? Нет, я понимал, что будут и интриги, и бесплодная зависть, но этого всё равно не избежать. Увы, но наука — это не только теории, но и борьба за признание, за фонды и гранты, за звания и должности… Так всегда было и, наверное, всегда будет. Но не надо забывать, что это просто налипшая на колесницу прогресса грязь. А главное — это новые знания, механизмы и технологии. По крайней мере, мне эта мысль облегчает жизнь.

* * *

— О чём ты так крепко задумался, милый? — вырвал меня из воспоминаний голос Софочки.

— О том, что я окружён гениями! — фыркнув, почти честно признался я. — А ещё о том, чем мне награждать Левона и ту парочку сиракузских механиков, которые ему помогли.

— Тоже мне проблема! — рассмеялась она. — Механики эти — люди приземлённые, им сейчас нужнее всего деньги на обустройство. А Левон, как и твой обожаемый толстяк Пигмалион, больше всего мечтают полететь по небу. Только ты им запрещаешь!

— Не только им, я и вам запрещаю. И сам не летаю. Опасно это пока что! Вот наберёмся опыта, тогда и полетаем!

Точного списка жертв среди первых воздухоплавателей не помнил, но рисковать своими гениями не собирался. А Левон — точно гений! Правда, он сильно расстроился, когда выяснилось, что «частота искрения» у нас в разных опытах меняется от пяти до семи сотен искр в секунду. Получалось, что точных электрических часов в ближайшее время на этом принципе создать не удастся.

Об этом снова пришлось рассказывать Софочке, заметившей, что я снова впал в задумчивость, и вернувшейся к нам старшей дочурке.

— Я, кстати, сомневаюсь, что частота искр соответствует частоте радиоволн, — завершил я. — Что значит, почему? Ведь настройки приёмника мы не меняем. То есть, частота радиоволн одна и та же, а вот проскакивания искр — разная.

— А как это может быть, папочка?

— Да очень просто! — развёл руками я. — Скорее всего, искра «подталкивает» колебания в передатчике не каждый раз, а, допустим, один раз в тысячу колебаний. Или в полторы.

— Или в миллион? — спросила жена.

— Или так! — согласился я, хотя давно посчитал, что в реальности у нас соотношение примерно один к сорока пяти — шестидесяти тысячам.

— Я думаю, что это очень плохо! — решительно высказалась дочурка. — Часы тоже можно не слегка подталкивать на каждом качании маятника, а пинать раз в час. Только они от этого будут хуже работать, а потом — вообще сломаются! Нужно научиться пускать искры чаще.

Это я прекрасно понимал, как понимал и то, что от искр придётся отказаться. Но мои вакуумные триоды позволяют построить автоколебательный контур, перейти от «пинков», даваемых искрами к плавному подталкиванию. Это должно сильно снизить уровень «шума», а значит, — позволить вести передачи на разных частотах, не мешая друг другу. Да и принимать сигнал мы сумеем намного дальше, на тысячах километров вместо нескольких сотен.

Мда-а-а… И что мне, разорваться, что ли? Просто не на кого пока это переложить. А ведь дел — великое множество. Кстати, о делах… Который там час? Пора