Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

дороге. Даже мир здесь совсем другой. Русских много, китайцев меньше. Доминирующим языком здесь является русский. Даже многие китайцы говорят по-русски, на таком русском, который мне трудно понять. Всю поездку я держусь особняком, ни с кем не разговариваю, а если и говорю, то слежу за каждым словом.

И наш поезд мчится как вихрь. Мимо нас проносятся реки, горы, ручьи. Был июль месяц, солнце светило и согревало холодную Сибирь. Всё было покрыто зеленью, но не так богато и красочно, как в Китае или Японии. И вот мы приближаемся ко Владивостоку.

За тридцать миль до Владивостока я услышал крик. Потом я услышал, как люди выкрикивали мою фамилию — Мышковский. Сначала я испугался. Я побледнел, почувствовал, что кровь внутри меня остановилась, а волосы встали дыбом. Вот почему я чрезвычайно обрадовался, когда кричащие вошли в мой вагон, и я увидел среди них моего дорогого друга Хаима Галая, видного левого поалей-сиониста во Владивостоке, и моего хорошего друга доктора Бориса Зильберта, сотрудника прессы Советского Союза. Сам Галай — из Барановичей, во время революции находился в Москве. Как активный поалей-сионист, он участвовал в революции на стороне красных. Вскоре новая власть отправила его с какой-то миссией во Владивосток. Но вернуться в европейскую часть России он не смог и остался во Владивостоке. А когда белые захватили город, благодаря вмешательству чехов, японцев, американцев, он стал партизаном и долгое время воевал против врагов Красной России, пока его отряд не был почти полностью уничтожен, и он отказался от борьбы. Потом он бежал в Харбин, и я принял его как друга. А когда опасность миновала, он вернулся во Владивосток и принял активное участие во владивостокской поалей-сионистской группе и в еврейской жизни вообще. Теперь он оказался в Земле Израиля.

Борис Зильберт во время Первой мировой войны бежал из царской армии в Сан-Франциско, где он провёл как беженец около года. Тогда мы с ним стали близкими друзьями. Как только произошёл переворот Керенского, он покинул Америку и вернулся в Россию, чтобы принять участие в революции.

Мне сообщили, что во Владивостоке снять мне комнату невозможно, и мне предоставят дачу в 26 вёрстах[86] от города. И до станции было-таки «шесть и двадцать вёрст». Между тем мне рассказали, что дача принадлежала крупнейшему капиталисту Дальнего Востока — еврею Скидельскому[87], который нажил состояние на вырубке и скупке сибирских лесов. Имя Скидельского было мне известно ещё со времён русско-японской войны, собственно, благодаря его вырубке корейских лесов и началась война…

И вот мы сошли с поезда на 26 версте, и меня отвезли в моё новое жилище. Дача находилась в чудесном саду на горе. Отсюда открывается великолепная картина Японского моря, вливающегося в Тихий океан.

Потом большевики реквизировали дачу и мне отдали весь нижний этаж, который состоял из множества комнат, даже не знаю скольких. Я занимал только две комнаты — кухню со спальней, а остальными комнатами никто не пользовался, хотя они были богато обставлены. На кухне я нашёл всё необходимое: кастрюли, тарелки, ложки, вилки, ножи. Я часто ходил в библиотеку читать. Имелась ценная коллекция русских книг. Я так понимаю, Скидельские бежали, как только большевики вошли во Владивосток, и они даже не успели всё собрать и оставили всё на произвол судьбы.

По утрам я уезжал поездом в город (Владивосток), и находился там весь день, а часто и до поздней ночи, а спать возвращался «к себе» на дачу.

Мне было приятно работать с общиной Владивостока и представителями различных еврейских организаций над созданием нового демократического сообщества. Евреи Владивостока были в основном сибиряками. Они плохо знали идиш или не знали вообще. Их русский язык был ещё и особым владивостокским русским языком, которым пользовались каторжники в Сибири, к тому же он был перемешан с китайскими словами. Только интеллигенция хорошо говорила по-русски. По характеру, а зачастую даже внешне, евреи были похожи на «великих русских». И всё же, несмотря на то, что они так сильно ассимилировались, я просто поразился, сколько родных, гордых евреев есть среди сибиряков. Правда в том, что все они были учёными иудеями, и поэтому поддерживали и щедрой рукой жертвовали на своих раввинов, учителей и на различные священные сосуды. Такое гостеприимство, как у них, редко встретишь. Они проявляли большую заботу и щедрой рукой помогали всем евреям, которые просили им помочь. В царское время, когда евреям не разрешалось жить во Владивостоке, они принимали все меры, чтобы евреев, находящихся там без разрешения, не высылали. Сокрытие евреев было для них неписаным законом. Коренной еврей во Владивостоке был богат, и деньги не играли для него роли, а помощь бедным братьям была для него более чем долгом. Во Владивостоке было много благотворительных учреждений. Но евреи не знали о пушках[88], о сборе пожертвований, о красных платках[89]. О бедных заботились и без этого.

Евреи Владивостока были сионистами. Но сразу после революции 1917 года туда прибыли евреи из Литвы, Польши и другие евреи. Появились молодые люди, бывшие поалей-сионистами, цеирей-сионистами, бундовцами, а также коммунистами. Еврейская молодёжь Владивостока также почувствовала новые времена, начала дифференцироваться и вступать в партии. Так формировались группы поалей-сионистов, цеирей-сионистов, бундовцев и коммунистов. В интересах нового демократического сообщества я хотел, чтобы все они внесли свой вклад в его создание и были в нем представлены. Еврейские коммунисты не хотели участвовать в работе по созданию «буржуазной еврейской общины», потому что революция решит все еврейские проблемы, и мы можем на неё положиться… Мы разработали Устав (конституцию), согласно уставу Харбина и согласились на работу. Сначала возглавили широкую агитацию за еврейское демократическое собрание, включили в работу все слои, партии, направления, разделили их по номерам так, чтобы каждое направление, каждая партия имела отдельный номер, за который можно агитировать. Самыми сильными направлениями были набожные евреи и обычные сионисты. Должен, однако, добавить, что даже самые богатые и набожные тоже были сильно привязаны к демократической идее и понимали, что будет лучше, если в совете общины будут представлены все направления еврейской демократии. Ещё мы провели перепись еврейского населения Владивостока, но я, к сожалению, забыл, сколько евреев в ней приняло участие.

У нас, поалей-сионистов, была небольшая группа, немногим больше была группа Цеирей Циона. Были у бундовцев и неорганизованные товарищи. Тем не менее все они развернули столь широкую агитацию и активность, что каждое направление избрало своих представителей в совет владивостокской общины. Я не помню точно, сколько членов избрала каждая группа, но, насколько