Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

как китайцы падают посреди улицы в страшной агонии. Я видел, как от маленького чёрного пятнышка на теле чернота распространяется всё больше и больше, и как в течение короткого времени жертва становится совершенно чёрной, и — она уже мертва. Редко кому удавалось спастись. Были жертвы и среди белых, но это была редкость. Но все были напуганы. Люди боялись выходить на улицу, общаться с китайцами, боялись близких: возможно, они уже подцепили опасные бациллы. Если выглянуть в окно, то увидишь, как машины скорой помощи быстро подъезжают и подбирают упавших на улицах. А больные, медсестры и врачи одеты в белое, и их лица закрыты.

Я должен упомянуть доктора Синицына[97], который бросился на борьбу с болезнью для спасения как можно большего количества жертв от страшной чумы. Он работал почти без перерыва день и ночь, и в конце концов болезнь победила его. Вскоре он сам умер от болезни.

И хотя нам категорически не рекомендовали путешествовать в такое время на поезде и на корабле, но иногда просто рискуешь жизнью. У нас не хватило терпения продолжать сидеть в Харбине. Каждый день длился как вечность. Кроме того, мы уже всё ликвидировали, даже квартиру отдали. Все формальности у нас уже были выполнены. Нам нужна была только английская виза для въезда в Землю Израиля, и нам нужно было получить её в Шанхае. Нам очень не хотелось ждать, пока эпидемия чумы закончится, и мы отправились в самое дальнее путешествие из Харбина в Землю Израиля. А на вокзале были сотни людей, желавших нам счастливого пути. Откуда узнали, что мы едем и с кем едем? Пришли друзья, коллеги, сослуживцы, хорошие знакомые и даже незнакомые люди. Такое сердечное прощание я испытал впервые в жизни. Я был так тронут, что почувствовал, как у меня разрывается сердце и на глазах выступают слёзы, а когда мой поезд тронулся, я услышал мощные звуки «Оуд ла абда тикутно»[98]. И странно звучал еврейский гимн на вокзале Маньчжурии…

От Харбина до Циндао

Я планировал ехать поездом третьего класса и пароходом четвёртого класса, но с учётом эпидемии мне пришлось покупать билеты на поезд — первого класса, а на теплоходе ехать как пассажир второго класса. Наш маршрут заключался в том, чтобы проехать поездом через Маньчжурию до Дайрэна[99], а оттуда на корабле через Жёлтое море в Шанхай. Что ж, у нас была поездка, полная страха смерти, до Циндао. Сначала из моего вагона вытащили пару китайцев, у которых появились первые признаки того, что они заразились чумой, а разные врачи, санитары и сердобольные медсестры не давали нам покоя всю дорогу, появляясь скопом на каждой крупной станции. Поезд стоял в Чанчуне очень долго. Во-первых, был карантин, нас дважды осматривали врачи, многих китайцев доставили в больницы на носилках. Вид медицинского персонала вселял в нас ужас. Мы проехали по всей Маньчжурии, усеянной небольшими холмами — теми печальными воспетыми, русскими сопками. Повсюду вы видите и другие холмы — с крестами наверху. Это могилы сотен тысяч русских солдат, павших здесь в русско-японской войне 1904 года. Здесь произошла крупнейшая катастрофа царской империалистической политики. Миллиарды рублей были вложены Россией в строительство поездов, вокзалов, деревень, городов и посёлков, и в конце концов, во время войны с Японией, она потерпела крупнейшее фиаско и ей пришлось отдать всю территорию. Тогда царская политика обанкротилась, а через год, благодаря этому банкротству, состоялась первая русская революция 1905 года. И вот я проезжаю исторические города Мукден[100], Дайрэн, в которых не осталось и следа российского влияния даже того, что когда-то ступило сюда русской ногой. Всё стёрто, закрашено, и от русской цивилизации ничего не осталось… За всё своё путешествие в этих краях я даже не встретил ни одного русского. Поэтому японцы ругаются и жалуются. Да, они наследовали России и правят здесь ещё более жестоко, ещё более зверски, чем царская Россия. В разговорах с китайцами я заметил столько ненависти и злобы по отношению к японцам, что мне не хотелось думать о том, какая катастрофа ждёт японцев, когда придёт время их суда, и судить их будут китайцы.

Японцы очень благородно относились к нам, белым. Некоторые японские пассажиры немного говорили по-английски. Они гордились собой. «Они, японцы, самые благородные, самые красивые, самые смелые и самые образованные люди в мире. Европе они сочувствуют: «глупые люди с ложной гордостью, с дурацкими привычками и традициями. Америка полностью коррумпирована. Англия вырождается и дела у неё идут плохо. Со временем она станет очень маленькой страной. И со временем Япония окажется на вершине человечества».

Поезд идёт очень быстро. Останавливаемся только на больших станциях, которые находятся в важных пунктах, городах — Сыпин, Чэндэ, Телин и вот мы приближаемся к хорошо знакомому мне городу Мукдену, так знакомому мне по русско-японской войне. В Мукдене поезд простоял несколько часов, и я использовал это время, чтобы прогуляться по городу. Прежде всего мы были атакованы китайскими нищими на вокзале, которые так умоляли нас: «Капитан, капитан, дайте мне немного риса для моих голодающих детей», что надо было иметь сердце убийцы, чтобы не подать им милостыню. Увидев, что здесь раздают милостыню, на меня с теми же словами и с такими же криками напало ещё большее количество нищих, и я едва вырвался из их рук.

Мукден не представляет особого интереса, хотя и немного более европейский, даже более чистый, всё же типичный китайский город, которые уже сидели у меня в печёнках. Я зашёл в ресторан, взял пиво и вернулся к поезду. Я заметил, что сошло много пассажиров. Многие мои знакомые пропали.

Само собой разумеется, что со мной в вагоне едут состоятельные люди среднего класса, с виду они богатые, одеты в изысканные шёлковые одежды, имеют прекрасные манеры китайского «бонтона» и с удовольствием оказывают услуги и помогают друг другу. А вот там, где едут кули, — жуткая штука, даже сесть негде, напихали в вагон сколько смогли. Все грязные, в истеричном состоянии, кричат, галдят, без остановки.

И тут я замечаю, как сидящая на полу мать кормит своих четверых маленьких детей, которые тоже сидят на полу. Каждый ребёнок одет в длинную рубашку или куртку, одетую сверху. Воротники подняты. Мать говорит им какие-то добрые слова, а дети берут палочками рис из миски, кладут свою порцию риса в свои маленькие миски и едят спокойно, небрежно. Я смотрю на детей и восхищаюсь ими — маленькими большими людьми…