Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

как жёлтые едят своими палочками и восхищаюсь тем, как они подбирают палочками даже самые маленькие кусочки своей каши. Я четыре года провёл среди едящих палочками, но так и не научился ими пользоваться — я не могу ни взять ими еду, ни поднести их ко рту вместе с едой. У меня либо сразу всё вываливается, либо палочки путаются и всё опять же вываливается. А китайцы смеются над моей неуклюжестью.

Японцы смотрят на китайцев и корейцев сверху вниз, считают себя выше их. Корейцы, формозцы и китайцы ненавидят японцев и рассказывают бесконечные истории об их жестокости, кровожадности и изображают их хладнокровными убийцами.

Корабль японский, все сотрудники японцы и все такие "благородные", "улыбчивые", сразу выполняют все ваши просьбы, говорят так благородно, приятно. Всегда готовы пойти вам навстречу. Как благородство, доброта сочетаются с убийствами, садизмом, кровопролитием и их инквизиторами? И всё же сочетаются. Японцы — самый отвратительный народ на Дальнем Востоке — настоящие каннибалы, но с внешним благородством и видимостью цивилизованности. В этом они очень похожи на немцев, которым они до сих пор подражают как обезьяны…

Мне нравится проводить время с китайцами и корейцами. За те четыре года, что я провёл среди них, я их очень полюбил. Я им верю, полностью доверяю им и останусь их лучшим другом на всю жизнь. Пока я вижу в них людей более высокого ранга, чем даже наши европейцы.

Молодые корейцы, с которыми я подружился, очень умны, двое из них учились в российском университете во Владивостоке, и, хотя они плохо говорят по-русски, с ними можно общаться на этом языке. Другие немного говорят по-английски, а один даже хорошо знаком с немецкой литературой. Они рассказывают мне, как их правители-японцы эксплуатируют их землю, о своей борьбе с незваными хозяевами, о своих революционных организациях на Дальнем Востоке, и удивительно: только среди корейских студентов и революционеров я впервые увидел равенство полов на Дальнем и Ближнем Востоке. Девушки посещают университеты вместе с юношами. В революционном движении и борьбе с захватчиками девушки принимают такое же участие и играют такую же роль, как и мужчины. Восточный взгляд на женщин здесь не имеет никакого влияния…

Следующие два дня мы путешествовали из Циндао в Шанхай на корабле. Мы проплыли всё Жёлтое море и теперь приближаемся к берегам Шанхая, где нам предстоит провести много времени до отъезда в Израиль…

Прощай, «Кобе Мару», и спасибо, что вытащил нас из стран, контролируемых Японией. Мы никогда больше не увидимся. Теперь нам нужен более крупный и сильный корабль, который перевезёт нас через Индийский океан в семинедельном путешествии.

Прощай, Япония, мы встретились без любви и расстались без душевной боли. Чем больше я узнавал тебя, тем больше ненавидел и тем больше любил твоих злейших врагов — китайцев, корейцев, формозцев, маньчжуров. Я надеюсь, что наступит время, когда все народы, которые были покорены, угнетены, унижены и оскорблены тобой, разорвут цепи, которые ты на них наложила, и полностью освободятся от главенствующего народа — японцев. Ещё я, как еврей, очень зол на тебя, за то, что ты запретила говорить на идише в харбинской общине… Мы больше не увидимся.

Первые дни в Шанхае

Мы ещё издалека увидели множество людей, ожидавших на берегу прибытия нашего корабля, но нам совершенно не приходило в голову, что большинство из них пришли туда встречать нас. Из российской и английской прессы они узнали, что сегодня в Шанхай прибывает первая дальневосточная партия халуцим, все члены партии были перечислены поимённо, и они пришли дать нам первое благословение. По прибытии нас пришли поприветствовать представители различных еврейских организаций Шанхая, а также личные друзья и знакомые. Для меня было большой радостью, когда ко мне с протянутыми руками подбежали Менаше Будкин из труппы Фишзона, гастролировавшей в Шанхае, Гурин, издатель русской газеты в Шанхае, Мушкин, представитель Российского телеграфного агентства, которого я хорошо знал по Сан-Франциско. Нам были представлены посланники сионистской организации «Кадима»[102] и десять халуцим, семеро из которых приехали из Владивостока и Никольск-Уссурийска[103], которые ждали нас, чтобы отправиться с нами. «Кадима» уже заказала для нас комнаты и ресторан, где мы сможем поесть, и цены были смехотворно низкими: для меня, моей жены и ребёнка по три доллара в день за комнату и еду. И номера были очень удобные, и еда была исключительно вкусной, хорошей и нормальной. Помимо трёхразового питания, нам давали что-нибудь перекусить в 11 часов утра и в 4 часа дня. И если учесть, что местный доллар по курсу стоит половину американского, то получится, что мы имели номер с большим балконом и пятиразовым питанием на троих за полтора американских доллара в день. Кроме того, в Шанхае мы чувствовали себя как иностранцы. Люди знакомятся с нами. Везде нас приглашают, приносят подарки, дарят ценные вещи. Для нас организуются вечера с развлечениями, запланирован вечер, на котором должны появиться наши представители. Старик Фишзон — сооснователь идишского театра дарит нам особенный спектакль и одновременно прощальный вечер.

Я знаю его, Фишзона, очень хорошо по Харбину. Он часто приходит ко мне в гости, и мы долго беседуем. Он рассказывает мне много забавных историй о первых годах, когда он первым заложил фундамент первого театра среди евреев. («Он не хочет быть кем-то другим, кроме Гольдфадена[104], но он был отцом идишского театра»). Не так давно он даже отослал А. Кахану из «Форвертса» большую рукопись, в которой привёл множество фактов и доказательств того, что он, а не Гольдфаден, является отцом еврейского театра. Я рассказывал ему о состоянии еврейского театра в Америке. Он расспрашивал меня о разных еврейских артистах, о которых я, к моему сожалению, не смог дать ему удовлетворительных сведений, так как не знал о них ничего или мало.

Среди прочего, он однажды рассказал мне, как трудно ему было основать еврейский театр здесь, в Шанхае. Он приехал сюда потому, что Шанхай «ближе к Америке» с надеждой, что, может быть, ему удастся получить американские визы для своей жены и всей труппы. Он написал ряд писем своим друзьям, бывшим коллегам в еврейские редакции Америки, но не получил от них никакой помощи, даже виз, хотя американский консул заверил его, что визы он получит в любом случае, и даже отправил длинную телеграмму в Вашингтон, но это было тщетное усилие. Определился ли он, что, где и когда будет играть со своей труппой в идишском театре? Его труппа оказалась в