Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин

Ход в одном месте сузился совсем уж сильно. Я выдохнул, вжал голову в плечи и протиснулся, чувствуя, как наплечники прочертили две борозды и как стенки мягко, всем окружьем, обжали панцирь. На пару ударов сердца я застрял. Потом носки нашли упор, и я выдавил себя вперед.

С секирой на этой узости пришлось повозиться отдельно. В сжатое горло хода она входить отказалась, встала враспор, и ремень натянулся, как струна. Пришлось сдать назад, кое-как дотянуться, развернуть ее вслепую за пятку и провести через узость «вручную».

Со стороны, наверное, это выглядело бы дико. Смотреть, впрочем, было некому. Почти некому.

А потом стенка двинулась сама. Сокращение прошло по всей длине лаза волной, подхватило меня и протащило вперед на добрых два метра. Я успел только прижать подбородок и выставить ладони.

Сердце стучало куда чаще, чем мне хотелось бы. Но давить меня ход явно не собирался. Судя по всему, черепаха просто подгоняла медленного гостя. Я полежал секунду, дожидаясь, пока уляжется дрожь в руках, и пополз сам.

Воздух густел. С каждым десятком метров он делался теплее и слаще — приторным до тяжести, как в погребе с подгнившими яблоками. Дышать приходилось глубже обычного, и все равно казалось, что тянешь воздух через тряпку.

Искра впереди тоже это чувствовала. Огонек подрагивал, вытягивался в нитку при каждом моем выдохе и заметно потускнел, будто и ему в этом воздухе горелось через силу. Я прибавил Духа. Остаться на такой глубине без света не хотелось даже на миг.

Толчки сердца стали давлением. Они теперь проходили через все тело разом, через панцирь, через зубы и наручи на каждом ударе еле слышно звенели о живой пол.

Близко. Уже совсем близко.

За очередным вздутием свет искры впервые не уперся в свод. Впереди была пустота.

Лаз распахнулся раструбом, и я вывалился из него на четвереньки. Под ладонями был все тот же теплый упругий пол. Но стен рядом больше не было.

Я поднялся, но, с учетом толщины подошв и высоты шлема, пусть и плоского, уперся в потолок. Метра два, не больше.

Свод был неровный, в пологих буграх, с которых свисали и тяжело срывались вниз мутные капли, и стоять под ним приходилось с пригнутой шеей, как в землянке. Зато вширь пространство уходило во все стороны разом, и свет искры тонул в этой шири, не достав ни одной стены. Низкий живой свод висел над самой головой и давил уже не Духом, а просто собой.

Я поднял искру к своду и запалил поярче.

Пахло здесь иначе, чем в лазе. Та же сырая сладость, но к ней примешивалось что-то еще — кислое до рези, как в хлеву, который год не чистили.

И было от чего. Пол впереди был засажен. Другого слова я подобрать не мог. Из живого пола рядами, как репа на грядке, росли кожистые наросты, каждый в колено высотой, а иные и по пояс. Книзу они раздувались, кверху сходились в тупой мысок. Сидели прочно, приросшие основаниями, и матово блестели в свете искры.

Что это такое, я понял почти сразу. Яйца. Кладка.

Ряды уходили в темноту за границу света, и сколько их там было дальше, я мог только прикидывать. Между рядами оставались проходы шириной в шаг, ровные, как межи на пашне, вытоптанные до глянца.

Часть была раскрыта. Верхушки их разошлись лоскутами наружу, вывернулись, как лепестки увядающего цветка, и внутри чернела пустота. А часть стояла целая, налитая, с тугими боками. В двух или трех ближних, когда свет лег на них, внутри медленно повернулась тень.

И между рядами шло движение. Твари. Их было много: не десятки, сотни. Куда бы я ни повел искру, всюду свет цеплял то спины, то лапы, то гнутые пластины панцирей. Все те, кого я недосчитался на уровне паутины, были здесь, внизу, у самого сердца.

Ближняя ко мне тварь стояла на шести суставчатых лапах, и жвала у нее свисали до пола, как у жука-переростка. За ней по меже перетекал кто-то вовсе безногий и гладкий, со спинным гребнем из костяных зубцов. Со свода, шагах в десяти, вниз головой свисала третья, сложив лапы под брюхом, как паук в углу сарая.

Ближе к краям света я разглядел, что часть тварей не копошилась между кладкой, а стояла мордами к изуродованным, кровоточащим стенам. В живой плоти шли длинные выеденные борозды с мокрыми пятнами по краям, как след зубила по сырому дереву. Они ели. Ели черепаху-Демона прямо изнутри.

Теперь становилось понятнее, отчего она звала их паразитами и отчего в ее сообщениях всякий раз проступала эта тяжелая, ледяная неприязнь. Десятки, возможно сотни лет ее внутренности грызли, а она могла лишь растить новую плоть взамен выеденной. Я на миг перенес такое на себя, и мне стало откровенно тошно.

Открыл Око на полную.

Пространство вспыхнуло россыпью энергий. Сотни более мелких огоньков вперемешку, как угли в разворошенном костре. Их точно было больше тысячи, а возможно, что и полторы, и даже две.

Но на Чаре я уже был достаточно силен, чтобы особо не обращать на них внимания. Важнее были другие. Крупнее прочих раза в полтора, кость шире, пластины на спинах толще и темнее, и мелочь вокруг них держала расстояние, обтекая по краю межи. Малые Камни Духа. Я прошелся по ним отдельно и насчитал три десятка, может, чуть больше, раскиданных по полости без всякого порядка.

Ближние твари начали разворачиваться. Свет искры полз по ним слишком долго, и теперь морды, у кого они были, поворачивались к огоньку одна за другой. По ближним рядам прошла волна: шевельнулись лапы, приподнялись сегменты, у стен смолк скрежет.

На вдох и выдох полость замерла вся.

Этого времени мне хватило. Дух уже шел из Столпа через Кольцо в ладони — широко, свободно, как не шел на черепахе никогда. Тело само собой село в низкую стойку, ступни встали врозь, спина чуть согнулась.

Секиру я оставил лежать у выхода из лаза, за спиной. Для первого хода она мне была не нужна, а вот свободные руки нужны обе. Я развел их в стороны, ладонями вперед, и жар собрался в них так охотно, что кожу закололо изнутри.

Последним вдохом я набрал побольше сладкого, тяжелого воздуха. Решение было принято еще в лазе, и пересматривать его я не собирался. Ни разведки, ни пробной