Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

Остальные пункты не нуждаются въ комментаріяхъ, такъ какъ краснорѣчиво говорятъ сами за себя.

Какъ курьезный примѣръ утраты границъ чекистами въ своемъ цинизмѣ, слѣдуетъ лишь отмѣтить пунктъ 30-й: на какую безмѣрную глупость или подлость возвращенца ведется ими расчетъ, если они предлагаютъ эмигранту пожаловать въ объятія Чека въ качествѣ цѣннаго заложника родственниковъ, нынѣ оперирующихъ противъ красной арміи.

Вѣдь такой чудакъ или прохвостъ долженъ прямо и просто написать, примѣняясь къ настоящему моменту, приблизительно слѣдующее:

— Имѣю сына (отца), участвующаго въ отрядѣ зеленыхъ на Кавказѣ (или въ Ѳерганской области).

Этотъ пунктъ по возвращеніи совнародца тамъ, въ Россіи въ застѣнкахъ чека, превратится въ цѣлую кровавую симфонію:

— Вы заполнили пунктъ 30 й?

— Такъ точно, заполнилъ.

— Вы писали, что въ такомъ то отрядѣ вашъ отецъ?

— Да.

— Какимъ образомъ Вы объ этомъ узнали?

— Получилъ кружнымъ путемъ сообщеніе заграницей.

— Извольте этимъ же путемъ снестись съ нимъ.

Остальное все понятно…

Четыре экземпляра этого документа, точно заполненнаго, говорятъ лишь объ идеальной постановѣ жандармской дѣятельности въ царствѣ свободы и труда.

Охранка старой Россіи — младенецъ въ сравненіи съ этими поборниками Свободы, Правды и Равенства!

XXVIII

Исповѣдь

Какъ же ты, пишущій эту книгу, прошелъ свой страдный путь среди этихъ жуткихъ людей и вернулся къ старымъ вѣхамъ? Какъ могъ ты, разъ измѣнивъ, вновь вернуться къ старымъ знаменамъ?

Къ этому вопросу я готовился давно, скажу даже больше: къ отвѣту на судѣ своей собственной совѣсти я въ какомъ то, до сихъ поръ непонятномъ мнѣ предчувствіи ожидающей меня нравственной катастрофы, готовился съ самаго начала моего «смѣновѣховства».

И этотъ отвѣтъ я готовъ дать въ своей книгѣ сейчасъ.

Не собираясь ни передъ кѣмъ оправдываться, такъ какъ за свои ошибки я понесъ достаточное наказаніе въ видѣ нравственныхъ пытокъ, я все же считаю необходимымъ разсказать о нисходящихъ ступеняхъ, по которымъ опустился до роли «спеца» въ большевицкой газетѣ.

Прежде всего нѣсколько словъ о моихъ автобіографическихъ данныхъ.

Я сынъ бѣдной интеллигентной семьи и воспитывался въ чрезвычайно бѣдной обстановкѣ.

Бѣдность моихъ родителей не позволила мнѣ нормально закончить среднее образованіе, и съ 16 лѣтъ я вынужденъ былъ самъ пробивать себѣ дорогу службой и тяжелой упорной работой.

Радостные дни моей жизни начались со дня моей литературной карьеры. Началъ я выступать въ Петербургѣ въ цѣломъ рядѣ еженедѣльныхъ журналовъ печатаніемъ разсказовъ и стиховъ.

Съ момента же великой войны я окунулся въ газету и вскорѣ занялъ, какъ журналистъ, опредѣленное положеніе.

Работалъ и въ Петербургѣ, и въ крупныхъ центрахъ провинціи, какъ, передовикъ и публицистъ.

Редактировалъ въ провинціи цѣлый рядъ газетъ съ большимъ тиражомъ.

Былъ въ Петербургѣ отвѣтственнымъ выпускающимъ въ газетѣ «День» и секретаремъ В. Л. Бурцева въ «Общемъ Дѣлѣ».

Всю жизнь отличался большой энергіей и работоспособностью.

Былъ женатъ и счастливъ въ своей семейной жизни, и беззавѣтно любилъ свою жену.

Съ того момента, когда я попалъ въ изгнаніе, судьба меня покинула: не стало былой энергіи, утрачена была воля и утерянъ смыслъ жизни.

Я заболѣлъ безумной тоской по женѣ и тревогой за ея участь.

Всѣ мои попытки стать на ноги заграницей кончались крахомъ и еще большимъ паденіемъ въ состояніе безнадежнаго нищенства.

Короче — я зналъ и понялъ разъ-навсегда, что безъ возврата къ моему семейному очагу я долженъ погибнуть.

Въ этомъ состояніи и засталъ меня большевицкій шквалъ, неожиданно налетѣвшій въ Болгарію.

Мнѣ не хотѣлось бы останавливаться на моихъ интимныхъ чувствахъ къ моей бывшей женѣ, но скажу одно:

— Если бы мнѣ тогда предложили пріѣхать въ Россію для того, чтобы попрощаться съ женой и потомъ быть разстрѣляннымъ, — я бы согласился на эту комбинацію съ благодарной радостью.

Если бы мою жену большевики приговорили къ смерти, и я бы смогъ замѣнить ее, то и это я сдѣлалъ бы, не колеблясь не минуты.

Мѣняя вѣхи, я опредѣленно зналъ, что совѣтская власть мнѣ жизни не даруетъ, но надѣялся, что передъ казнью въ Россіи мнѣ такъ или иначе дадутъ возможность увидѣть ее.

И только поэтому я рѣшился пойти на этотъ шагъ.

Ибо, повторяю, безъ нея у меня былъ утраченъ смыслъ дальнѣйшаго бытія, а безъ смысла не было ни воли, ни силы бороться за существованіе.

Все это я учелъ, но не учелъ одного:

— Возможности перемѣны положенія у моей жены.

Когда я рѣшался на свой тяжелый шагъ, я былъ убѣжденъ, что она такъ же, какъ и я, погибаетъ безъ моей поддержки.

Я считалъ нечестнымъ оставаться здѣсь и пользоваться правомъ на жизнь.

Все это многимъ можетъ показаться страннымъ, но таковъ до того времени былъ укладъ моего характера.

Такъ же чувствовала и думала моя жена, пока я ее зналъ.

И если бы въ ту минуту меня поставили къ стѣнкѣ, она бы стала рядомъ со мной.

Такъ было.

Такъ было раньше.

Неумно? Нелѣпо? Достоевщина?

Но вѣдь у насъ такъ было на самомъ дѣлѣ. И тѣмъ ужаснѣй, тѣмъ непонятнѣй непостижимый ударъ, нанесенный мнѣ ею.

Ясно одно, большевики не только разрушили Россію, но и растлили души своихъ несчастныхъ рабовъ.

Иного объясненія я придумать не могу.

Ибо не могъ же религіозный и глубоко хорошій человѣкъ, какимъ я зналъ свою жену, создать себѣ новую семейную жизнь при живомъ мужѣ!

А вѣдь это случилось.

Итакъ смысла жизни не было, воли къ ней не было, и я погибалъ.

Я бы хотѣлъ видѣть такого человѣка, который утопая и захлебываясь въ морѣ, не схватился бы за спасательный поясъ, брошенный ему самымъ злостнымъ его врагомъ.

Я бы хотѣлъ видѣть утопающаго человѣка, въ моментъ гибели разсуждающаго, честно ли схватиться судорожной рукой за конецъ каната, брошенный ему большевикомъ?

Я не герой, и на проявленіе величія духа никогда не претендовалъ.