Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт»

возвращался на аэродром. Вылет был неудачным, досадно неудачным. Летчик провожал иа штурмовку «Илы», а четыре «мессера» отжали его далеко в сторону. Один из них в конце концов задымил, но от остальной тройки Борису пришлось удирать.

Усталый и в скверном настроении Борис тянул домой. Никаких встреч он не искал: боезапас был почти расстрелян. Напротив, он как укрытие использовал каждое облачко.

Одинокий Ю-88 появился перед ним неожиданно. Летел он на запад, и входил, видимо, в одну из рассеянных нашей авиацией эскадрилий, бомбивших Москву.

Добыча была слишком соблазнительной, чтобы от нее вот так сразу отказаться. Борис положил машину на боевой курс и нажал на гашетку. Пулемет прострочил и тут же замолк. Все, боезапас кончился… А такая выгодная позиция – прямо в «мертвой» зоне!… Есть у самолета такая зона, которая не просматривается и не простреливается.

Борис тщательно уравнял скорости и «повис» за хвостом «юнкерса». Враг упрямо шел к линии фронта. Уйдет, и всё… Что делать?

Бомбардировщик, бесспорно, ценнее, чем истребитель. Любой шахматист охотно разменяет коня на ладью – это даже называется «выигрышем качества». Но война – не шахматы; жертвовать приходится не деревянной фигуркой, а собственной жизнью.

Так пролетели они друг за другом километров дза-дцать – тридцать. Преодолеть двадцать километров на земле – долгое путешествие, день пешком пройдешь; поездом или машиной – полчаса езды. А боевой самолет пролетает это расстояние за три минуты. В эти напряженные три минуты Борис несколько раз менял решение. То подтягивался к хвосту «юнкерса» почти вплотную, то отставал. И, наконец, решился.

Газ, ручку резко от себя, удар, от которого тряхнуло весь самолет… И Борис мгновенно заглушил мотор.

Враг, кувыркаясь, рухнул на землю. Борис, планируя, стал выбирать место для посадки. Высоты было достаточно – около пяти тысяч длетров. И он спокойно посадил машину на какое-то поле.

Это и был его первый таранный удар.

В сорок третьем лейтенант Ковзан летал уже на новом, только появившемся на вооружении истребителе «Ла-5». Был несколько раз ранен. Сравнительно легко. Еще дважды таранил он фашистские самолеты. И оба раза уцелел.

Он становился все смелее, но и все осторожнее. Никогда не торопился, не лез, как говорится, на рожон. И убегать не любил: удирающий самолет – самая легкая мишень.

На его кабине пламенело уже пятнадцать звездочек. Настоящий воздушный ас.

А самый трудный, самый опасный бой ждал впереди.

…Однажды за линией фронта одинокий истребитель Ковзана наскочил на целую вражескую армаду. Ровным треугольником летели семь «юнкерсов», а над ними в два яруса висели шесть истребителей «Мессершмитт-109». Вся группа шла точно на восток.

Остановить отряд из тринадцати вражеских самолетов Ковзан никак не мог. Но и уклониться уже тоже было невозможно… Борис решил атаковать.

«Мессеры» спокойно, как на учениях, разделились на две группы и начали охватывающий маневр. Одновременно они открыли огонь, чтобы не подпустить истребитель к «юнкерсам». Ковзан же туда и рвался – здесь он может причинить противнику наибольший урон. Один из «мессеров» попытался заслонить собой строй «юнкерсов», но задымился и стал падать. Второй оказался в перекрестке прицела, короткая очередь – и дорога опять свободна…

Воздушный бой совершенно не похож на бой наземный. К шуму собственного мотора пилот настолько привыкает, что хотя и прислушивается к нему очень чутко, но почти его не слышит. Привычному уху нормальный рев двигателей кажется тишиной. Летчику слышны только собственные пулеметные й пушечные очереди да прямые попадания снарядов в его самолет. И огонь противника тоже не слышен. Зато хорошо видны огненные трассы. На большом расстоянии трудно отмечать меткость этих выстрелов; впечатление такое, точно все они направлены тебе прямехонько в голову. И очень хочется эту несчастную голову спрятать…

Приборная доска поплыла перед глазами Ковзана. Пуля с «мессера» пробила фонарь, попала Борису в правый глаз и вышла через затылок. «Конец, – подумал он. – Это уж точно конец…»

Но Ковзан привык бороться за жизнь до последнего. Бой хоть и шел в немецком тылу, но над родными Ков-зану белорусскими лесами, и еще была надежда спастись с парашютом. Он отодвинул фонарь, отстегнул ремни и попытался перевалиться через край пилотской кабины. Но почувствовал, что не может этого сделать – последние остатки сил убывали с каждой секундой.

Он глянул по сторонам. Прямо навстречу его горящему «Ла-5», вырастая с каждым мгновением, шел «юнкере». Борис машинально коснулся ладонью затылка. Он ощутил рваную рану, торчащие кости и что-то липкое и вязкое, не похожее на кровь.

Каждое слово, произнесенное летчиком во время боя, записывается на земле на ленту магнитофона. В этот момент операторы приняли слова Ковзана:

– Машина горит. Ранен в голову. Иду на таран!…

И он направил свой истребитель прямо в лоб надвигающемуся «юнкерсу». Погибать – так с музыкой! Два самолета столкнулись в лобовом ударе. Тяжелый «юнкере» распался на куски, самолет Бориса Ковзана раскрошился в мелкие щепки…

Отстегнутые раньше ремни и отодвинутый фонарь спасли его. Потерявшего сознание пилота вышвырнуло из кабины, и он стал падать с высоты шести километров. На несколько секунд вернулось сознание, он увидел – земля… Он не видел, сколько до нее оставалось. Последним усилием рванул вытяжное кольцо…

Парашют исправно раскрылся, но успел только слегка замедлить движение, потому что земля была рядом. Упади Борис на луг или на лес – он обязательно разбился бы насмерть. Но он угодил в зыбкую трясину. врезался в нее по самое горло. При падении сломал бедро, руку, несколько ребер, но остался жив.

Если быть точным, то он в то время был чуть жив. Белорусские колхозники, наблюдавшие за воздушным боем, вытащили летчика из трясины, в копешке прошлогоднего сена привезли к партизанам. А оттуда, с лесного аэродрома, так и не пришедшего в сознание пилота переправили в Москву.

В госпитале Ковзан пролежал целых десять месяцев. Выжил. Зажила сломанная рука. Через два месяца почти срослось бедро. Через полгода затянулась страшная рана на голове.

Но глаз… Как бы хорошо он ни был сделан, как бы похоже на настоящий живой человеческий глаз ни выглядел, – все равно стеклянный глаз ничего не видит. А человек с одним глазом может работать на токарном станке, может варить обеды в ресторане, может считать на арифмометре и чертить чертежи, но летчиком он быть не может. Пилот с одним глазом не способен точно оценить расстояние, уловить тот последний дюйм, который так важен. Ни одна медицинская комиссия не разрешит управлять даже автомобилем или мотоциклом, не говоря уж о боевом самолете…

И все-таки Борис Ковзан добился своего.