Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

страшно мучили, но ложные признательные показания против себя он дал только в обмен на информацию о том, кто у него родился. У нас дома вдруг раздался телефонный звонок, мама сняла трубку и услышала один-единственный вопрос: «Кто у вас родился?». Она ответила: «Сын». Трубку тут же повесили. Потом, когда подняли архивы, сопоставили даты и числа, стало ясно, что все обвинительные документы отец подписал после этого звонка.

– Рахиль Михайловна не понимала, что означает приговор «Десять лет без права переписки»?

– Не понимала. Уже когда она вместе со мной оказалась в лагере и получила от сестры в передаче мешочек конфет «Мишка на Севере», решила, что это знак. Якобы таким образом Суламифь Михайловна хочет сообщить, что Миша жив и находится где-то на Севере. Мама до конца верила, что отец вернется.

– Маму тоже в итоге арестовали, как жену врага народа. Она что-то рассказывала вам о Бутырке?

– Мама описывала камеру – духота, пар, много народа… настолько много, что не было места, чтобы присесть. А над всем этим – огромная лампа в двести ватт. Она не гасла даже ночью. У меня маленького даже привычка появилась, засыпая, закрывать глаза согнутой в локте рукой. Эта привычка у меня надолго сохранилась.

– Как мама дала понять родным, в каком лагере находится?

– После Бутырской тюрьмы были сформированы эшелоны, которые шли в Казахстан. В одном из вагонов ехали мы с мамой. Это я все рассказываю с ее слов, конечно, потому что мне самому восемь месяцев было. В этом вагоне политические заключенные соседствовали с настоящими уголовницами. И вот одна из уголовниц сообщила матери, что нас везут в Акмолинск. На маленькой бумажке, которую давали, как это называлось, для оправки, мама размоченной слюной спичкой нацарапала адрес своего отца, фамилию Мессерер и несколько слов: «Едем в Казахстан, Азарик со мной». Следующую сцену я вижу как в кино. Мама пробралась к решетчатому окошку и, увидев двух стрелочниц, помахала им этой бумажкой. Одна стрелочница отвернулась, вторая кивнула. Тогда мама выбросила сквозь прутья решетки свою записку. Подхваченная ветром, она перелетела через эшелон. Стрелочница проводила ее глазами и снова кивнула. Поверить в это невозможно, но записка дошла до семьи. Благодаря ей моя тетя Суламифь Мессерер стала хлопотать о том, чтобы нас выпустили из лагеря хотя бы на поселение. И добилась – после полутора лет хлопот. Так что первые мои собственные воспоминания – это уже ссылка, Чимкент, мелкая пыль и высоченные тополя.

– Вы уже во взрослом возрасте оказывались в тех местах? Там, насколько я знаю, открыли монумент «Арка скорби».

– Меня пригласили на это открытие. Мамы уже, конечно, не было в живых. После церемонии открытия Нурсултан Назарбаев устроил прием, во время которого спросил у меня: «И вы тоже здесь сидели?» Я ответил: «Нет, я там лежал». Мне ведь было всего восемь месяцев. Но на той земле я научился ходить. И до сих пор хожу.

– Мы не раз встречались с вами в квартире, где когда-то жила Рахиль Михайловна. Она сама занималась обстановкой дома?

– Мама долгое время не могла заниматься вообще никакой обстановкой, потому что мы всегда жили в чужих домах. Сначала это был служебный домик на Шпицбергене и квартира в Гагаринском переулке, конфискованная после ареста отца, затем лагерный барак в Акмолинске и глиняная мазанка в Чимкенте, потом коммуналка Суламифи Михайловны за Большим театром… У мамы не было возможности обзаводиться большим количеством вещей и тем более обставлять очередное временное жилье по своему вкусу. Первую отдельную квартиру мы получили на Пушкинской площади, в доме под номером 16/2. Большой театр тогда готовился к ремонту, и в связи с этим коммуналку в Щепкинском проезде стали расселять. Окна новой квартиры выходили на памятник Александру Сергеевичу, а прямо под нами располагалось ВТО. Прожили мы на Пушкинской довольно долго. Когда в 1975 году началось строительство станции метро «Площадь Пушкина», из-за колебаний по дому пошла трещина и нас, благодаря хлопотам Майи, переселили на улицу Горького. Сюда к нам каждый день после репетиций «Кармен-сюиты» приходил Альберто Алонсо. Пока мама готовила обед, он рассказывал, как идет работа над постановкой. Приезжая в Москву, я, конечно же, возвращаюсь сюда. Здесь все по-прежнему, даже мебель, знакомая мне с самого детства. Горка, буфет и круглый стол, за которым, если его раздвинуть, умещалось 24 человека, принадлежали Суламифи Михайловне и стояли в Щепкинском проезде. Когда она из коммуналки переехала в собственную квартиру, все оставила нам.

– Рахиль Михайловна, перестав сниматься в кино, больше нигде не работала?

– Однажды мама предприняла попытку устроиться кассиршей в аттракцион «Гонки по отвесной стене», в котором участвовал муж ее сестры, Суламифи Михайловны, Гриша Левитин. Для этого мама даже поехала с ним в Таллин, где был установлен этот аттракцион. От мамы требовалось из специальной кабинки продавать билеты. Попытка оказалась неудачной. Будка кассира не отапливалась, мама в ней все время мерзла. К тому же, она не умела обращаться с деньгами – постоянно путалась и обсчитывалась. Тогда стало окончательно ясно, что ее призвание – это семья.

– Из чего складывался день вашей мамы Рахили Михайловны?

– День начинался очень рано и не заканчивался, кажется, никогда. Распорядок дня в семье со всеми классами, репетициями, утренними и вечерними спектаклями не поддавался контролю. Все вертелось вокруг мамы не утихая. Она полностью взяла на себя заботы по дому. Еще когда мы жили в Щепкинском проезде, прилагала максимум усилий, чтобы облегчить жизнь Суламифи Михайловны. Она штопала, стирала, занималась уборкой, отстаивала колоссальные очереди в магазинах и возвращалась домой нагруженная донельзя. Наши окна в Щепкинском проезде выходили на ЦУМ, и я прекрасно помню, как мы с Майей однажды наблюдали за мамой, когда та подходила к дому с какой-то невероятно тяжелой авоськой в руке. Я тогда в шутку сказал: «Как будто это не мама несет авоську, а авоська тащит маму за собой».

– А что самое вкусное готовила?

– Каких-то роскошных застолий я не припомню, на них просто не оставалось времени. Но мне нравилось блюдо под названием «Зашитое», это фаршированные куриные шейки. Еще она пекла чудесный хворост. Майя очень любила мамину стряпню. Моментально все съедала, после чего с недовольством говорила: «Ну вот, опять я обожралась».

– В мемориальной квартире Майи Михайловны одни из самых трогательных экспонатов – ее детские ботиночки и игрушечный сервиз. Мама сохраняла все это, догадываясь, что когда-нибудь появится музей?

– Мама не старалась нарочно сохранить какие-то Майины бытовые вещи, ни о каком музее она и думать не могла. Детские ботиночки и кукольный