Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

на горизонте. Незадолго перед этим он остался на Западе. Марго предложила Руди объединиться. Его согласие подарило ей новую жизнь на сцене. Ну абсолютно новую. Марго расцвела, стала танцевать, стала зарабатывать. А зарабатывать ей приходилось много, потому что все деньги уходили на содержание больного мужа.

– Вас жизнь в то время связывала с Нуреевым? Вы с ним встречались?

– Ну конечно. Но в тайне. Нам запрещалось это.

– Что это был за человек?

– В близком общении очень интересный и мягкий. Но защищаясь от излишнего внимания, Нуреев бывал и грубым, и резким, и вспыльчивым.

– Из рассказа племянницы великого художника Симона Вирсаладзе я знаю, что Нурееву хотелось встречаться с теми, кто приезжает на гастроли из Советского Союза. Но Вирсаладзе понимал всю опасность такой встречи и дал понять Рудольфу, что не сможет с ним увидеться. Майя Михайловна, я знаю, встречалась с Нуреевым. Но сама о том, чтобы остаться за границей, не думала.

– Мысль об эмиграции наверняка мелькала в голове каждого, кому удавалось во времена железного занавеса попасть за границу. Успех зарубежных гастролей опьянял, перспективы кружили голову, возможность покорения мировой сцены будоражила разум… Но вместе с тем, если человека выпускали за границу, в стране всегда оставался заложник – жены, мужья, дети… Майя, чья карьера за границей сложилась бы блистательно, ясно понимала, что в случае ее невозвращения в адрес семьи последуют необратимые санкции.

– Нуреев ведь был первым, кто решился на побег.

– Перед Рудиком Нуреевым, который перешагнул фатальный рубеж в 1961 году, проблемы с заложниками не стояло. В Уфе у него оставалась только пожилая мама, поэтому, становясь невозвращенцем, он не рисковал ничьими судьбами. Хотя его эмиграция стала большой неожиданностью для всех, кто знал его. Нас собирали в Большом театре и предостерегали от малейших контактов с Нуреевым во время зарубежных гастролей. Это был запрет, нарушение которого могло обойтись каждому смельчаку очень дорого. Я помню, как пострадал Фарух Рузиматов, встретившийся с Рудиком на фестивале в театре Шанз-Элизе. Они лишь перекинулись парой слов, но успели попасть в объектив какого-то фотографа. Снимок был напечатан в одном из журналов, после чего бедного Фаруха несколько лет не выпускали за границу! И тем не менее, несмотря на опасность, мы с Майей никогда не упускали возможности повидаться с Рудиком. Созванивались, встречались, но избегали огласки.

– А до побега Нуреева вы часто с ним виделись?

– Пересекались довольно часто. Будучи одногодками, мы с Нуреевым в одно время оканчивали хореографическое училище: я – Московское, он – Ленинградское.

С ученической скамьи Рудик выделялся своим резким, конфликтным характером. Такова была его индивидуальность.

В 1956 году мы оказались вместе в Серебряном Бору, где находился Дом отдыха Большого театра. Я тогда собственноручно соорудил какой-то немудреный акваплан, и местный спасатель, коррумпированный новой сорочкой, прицепив его тросом к своему катеру, таскал меня по реке. Рудик, не решавшийся повторить мой «подвиг», стоял на берегу и восторженно хлопал в ладоши. Так что первые аплодисменты от Нуреева я заслужил не как танцовщик, а как воднолыжник.

– Нуреев ведь достаточно поздно решил поступать в хореографическое училище. Он приехал в Ленинград, когда ему было семнадцать лет!

– Рудик учился у выдающегося балетного педагога Александра Ивановича Пушкина. Именно Пушкин сумел разглядеть в Нурееве яркий самобытный талант и стал впоследствии для него единственным близким человеком в училище. Поэтому, когда у Рудика в общежитии начались нелады с одноклассниками, Александр Иванович чуть ли не усыновил его, поселив в своей квартире во дворе хореографического училища на улице Зодчего Росси. То, чего впоследствии добился Нуреев, – полностью заслуга Пушкина. Александр Иванович разве что несколько упустил его руки. Мы иногда замечали излишнюю напряженность в руках у Рудика – то, что называется «блокированные локти». Однако со временем эту особенность Нуреева переняли многие молодые танцовщики.

– На Западе он легко нашел себя?

– Да, Рудик очень быстро освоился и самым естественным образом интегрировался в новую жизнь. Скандальная слава беглеца из Советского Союза, помноженная на талант, сделала из него настоящую звезду. Однако внимание он обратил на себя еще до того, как замыслил побег. Во время приема в честь артистов Кировского театра, устроенного в самом начале их парижских гастролей, приглашенные не сводили глаз с Рудика – столь магнетически действовала его индивидуальность и природная притягательность.

Оставаясь для близких друзей простым и открытым человеком, Нуреев на людях своим нарочито взбалмошным поведением старательно поддерживал статус суперзвезды. Особенно на глазах многочисленных поклонников, которые, сбившись в толпу, регулярно поджидали его перед артистическим выходом из театра. Порой, не прибегая к помощи охранников, не было возможности пробиться к автомобилю сквозь массу восторженных обожателей. Однажды Рудик, появившись в дверях служебного подъезда с букетом цветов в руках, принялся остервенело хлестать этим самым букетом по физиономиям людей, ожидавших его после спектакля. Люди шарахались в стороны, а Нуреев, продолжая расчищать себе цветами путь, степенно продвигался по человеческому коридору к своей машине.

– Нуреев и с Бежаром сумел поскандалить.

– В 1983 году Нуреев возглавил балетную труппу парижской Гранд-Опера. На третий сезон своего руководства он пригласил Мориса Бежара, чтобы тот поставил какой-нибудь балет. Знакомы они были давно, с начала 1970-х годов, когда Нуреев, перетанцевав всю классику, обратил свой взор на современную хореографию. Бежар тогда сочинил специально для него и своего танцовщика Паоло Бортолуцци па-де-де «Песни странствующего подмастерья» на музыку Малера. А в 1986 году Морис, приглашенный в Гранд-Опера уже самим Нуреевым, поставил балет «Арепо» (то есть «опера» наоборот). Главную партию он поручил своему тогдашнему фавориту – Эрику Вю-Ану, который, кроме того, что работал с Бежаром, также числился в труппе Парижской оперы. После спектакля Бежар, выйдя на поклоны, объявил публике, что возводит Вю-Ана в ранг звезды. Нуреев был в ярости: как посмел приглашенный хореограф, пусть даже мировой величины, в обход художественного руководителя поднять исполнителя второстепенных ролей до уровня премьера! Разразился скандал, обостренный взаимными оскорблениями, поливанием друг друга грязью со страниц газет и полным неприятием с обеих сторон.

Однако по иронии судьбы именно в бежаровском балете «Песни странствующего подмастерья» Рудик в последний раз в своей жизни вышел на сцену. Это случилось 23 октября 1990 года во Дворце Гарнье на вечере, посвященном Жану Гизериксу. Нуреев был уже очень болен. Все понимали, что он погибает. В какие-то моменты начинало казаться, что у него есть шанс, состояние периодически улучшалось, но в последние годы стало ясно, что точка невозврата пройдена.

Майя

– Азарий Михайлович, какие у вас первые воспоминания о Майе?

– Самое первое, что помню, – когда