Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

его делах, такие люди, как *Цзя И или *Я-фу, все это были ведь талантливые люди, такие, что действительно бывают в мир людей посланы самой судьбой и у которых все нутро охвачено с избытком всем тем, что нужно полководцу или министру государя. И все-таки на долю их пришлось терпеть наветы низких людей, позор несчастья и разгрома. В конце концов и вышло так, что люди, полные талантов в своей душе, всегда терпели от хулы и их способностям тогда не суждено было как надо проявиться. От этих далеких уж примеров *двоих этих мужей, скажите, у кого не защемит все сердце болью за них, за этих двух?

Мой, Линов, *предок-генерал, покойный уже, был подвигов полон, заслуг, покрывавших собою весь видимый мир — и небо, и землю. Его честь и воинственный пыл далеко оставляли за собой все три армии шедших за ним императорских войск. Мой предок покойный всего лишь за то, что вельможе придворному чем-то не смог угодить, зарезал себя на границе далеких краев. По этому поводу всякий заслуженный в подвигах честный боец, бывало, всегда, за плечи закинув большое копье, глубоко, протяжно вздохнет. Зачем же говорить: «Не скаредна, мол, Хань»?

Затем позвольте вам сказать, что сами вы в те времена, когда послали вас, с одной повозкой лишь посланцем к дикарям с десятком тысяч колесниц, как вам тогда не повезло, как все сложилось очень неудачно! Дошло ведь даже до того, что вы очертя голову бросалися на меч!.. И без конца петлею за петлей плелись мученья ваши там, в пустыне северной, где вы чуть-чуть не умерли. Вы помните, что вы послом ушли во цвете лет, вернулись же к себе с белейшей головой? И старая мать умерла в вашем доме давно, а жена от живого от вас ушла из алькова к другому. Все это ведь в стране под нашим небом мы редко слышали когда, да и в дали времен, и даже никогда такого не бывало. Ведь даже дикари в степях, и *мань, и *мо, всегда превозносили вас за нравственную высоту… Казалось бы, тем более то было бы к лицу владыке мира нашего, Китая! Я, Лин, всегда считал, что вы имели б все права на земли лучшие в потомственном владеньи и на награду этак с тысячу возов. А что же слышу я? Когда вернулись вы, то было вам наградой лишь два мильона медяков, да чин еще не выше, чем простой какой-то секретарь. Земли — ни на вершок, чтобы придать ее в награду за усердье! А между тем чины, что вам вредили, как вообще всем тем, кто заслужил свое, и что губили всех, за кем стоял талант, все эти господа — маркизы и князья с десятком тысяч душ в потомстве, а всякая родня и всякие там родственники высших, корыстные и льстивые созданья, — все сделались министрами двора. Вы, даже вы, и то вот так! А я, ваш Лин, на что я после вас надежду мог бы возыметь? Скажу еще я вам: «*Хани так щедро казнили меня за то, что не умер я, скаредно так наградили вас за то, что вы были честны». После этого вдруг пожелать и стремиться к тому, чтобы люди служилые, те, что готовы прислушаться издалека, чтоб они, взирая на этот нравственный дух там, стремились бежать сломя голову к вам, отдать свою жизнь за Ханей, — я думаю, это было бы трудно всерьез. Вот здесь и причина тому, что я, как только взгляну на все это отсюда, не каюсь, не каюсь, нет! Я, Лин, правда, был к государевой щедрости сух и убог, но Хани ведь тоже ко мне спиной повернулись и честность презрели мою.

Есть у былых людей такое изреченье: «Хотя б ты преданностью был и не блестящ совсем, но посмотри на смерть свою, как на возврат домой». Я, Лин, по правде говоря, на это бы пошел, но властелин, как может он ко мне быть снова мил, сердечен? Конечно, если человек, при жизни славы не создавший, по смерти будет схоронен там где-то средь степей и дикарей *мань-и, то кто сумеет вновь согнуть свой стан и бить челом по направленью к *Северному входу, чтоб эти все чинуши при дворе, с ножом и кистью при себе, своею тушью и строками могли бы вдоволь упражняться?

Хотел бы я, чтоб вы уж больше не могли рассчитывать на Лина впредь. Ужасно мне, Цзы-цин! О чем еще тут говорить! Мы друг от друга отстоим теперь на десять тысяч *ли. Оторваны и мы, и путь наш не один. При жизни мы своей являемся людьми различных сфер, *по смерти ж духом буду я совсем чужой страны. Я навсегда теперь прощаюсь с вами, будь то на жизнь или на смерть. Вы мне окажете услугу, прощальный передав привет приятелям моим, их поощрив в служеньи государю. *А ваш сынок-наследник — ничего! О нем, пожалуйста, совсем не беспокойтесь. Изо всех сил старайтесь вы себя беречь, собою дорожить. От времени до времени я буду ждать, как ветер с севера подует, чтоб он опять принес благодеянье ваших строк и ваше добродетельное слово. Ли Лин вам бьет челом!

Ван Си-чжи

МЫ В ПАВИЛЬОНЕ ОРХИДЕЙ[8]

В *девятый год правления государя под девизом «Всегдашняя гармония», в начале вечереющей весны, мы собрались там, среди гор *Гуйцзи, *на склоне северном, где павильон мой орхидей, чтоб совершить обряд изгнанья темных сил.

Все самые достойные пришли, собрались все — и стар, и млад. В этой местности были высокие горы, крутые холмы, густейшие рощи и длинный бамбук. И еще были чистые струи и быстрый поток, бегущие поясом друг перед другом и слева и справа.

И я устроил так, чтоб это все служило нашим чаркам, плывущим по извивам вод, и чтоб сидели рядом мы по этому потоку, и хоть у нас нет роскоши — свирелей из бамбука, и струн, и флейт, но чарка — раз и два — стихи, и этого достаточно для нас, чтобы выход дать просторный в область слова всем чувствам, где-то скрытым в глубине. А в этот день, сегодня, небо ясно и