Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

и на что соглашаться, на тысячу *ли воспевают они свою честь, умирают, на мир не взирая… О, эти ведь также имеют хороших немало сторон. Они не хотят зря жить кое-как — и в этом вся заповедь их. Поэтому ученый иногда, дойдя до крайности большой, им может доверять свою судьбу. Так разве же они не будут в числе тех, которых называем мы достойными и лучшими людьми? Конечно, если даже сравнить их, рыцарей из диких захолустий, с такими, как *Цзи Цы и Юань Сянь, по силе их авторитета, по их влиянию на мир, то речь о тех и о других не может быть в один и тот же день. Но надо понимать, что по делам их очевидным и по словам их, верным и правдивым, по настроенью рыцарей бродячих и честным убежденьям их как можно допустить, чтоб их так мало было? В далекой древности о рыцарях, в грубейший холст одетых, нигде узнать, пожалуй, невозможно. Поближе к нам жил ряд людей: *Яньлин, *Мэн Чан, *Чунь Шэнь, *Пин Юань, *Синь Лин и многие другие, которые как родичи князей и опираясь на богатство и влиянье земледельческих родов, вельмож, министров и магнатов себе сзывали всех достойнейших людей со всего мира и славны были сами средь князей. И их нельзя назвать ничем не замечательными вовсе. Так, если ты кричишь по ветру, то голос свой не напрягаешь: усиливается сам он по себе. А что до рыцарей из деревень и захолустий, которые заботятся о чести и добродетели своей, трудясь над именем усердно, то слава их распространилась на всю страну под нашим небом, и нет таких людей на свете, кто их за лучших не считал бы. Вот в них вопрос и затрудненье. Однако же и «жу», конфуцианский люд, и «мо», сторонники *Мо Ди, их отрицают, их отвергают, о них в писаниях не говорят. Еще до *Цинь те рыцари, что вышли из народа, исчезли в неизвестность все. Их не видать нигде, ни в чем… Я в высшей степени досадую на это. По сведеньям моим, при вознесеньи *Хань жил ряд людей: Чжу Цзя, Тянь Чжун, Ван Гун, Цзюй Мэн, Го Цзе и прочие иные. Хоть вечно попадались в тенета букв тогдашних предписаний, однако ж личной честью отличались, и бескорыстием, и самоотверженьем, поэтому заслуживают быть отмеченными особо. Ведь *слава не ставится зря, ученый не зря подойдет. А что до тех, кто в шайку завербован, чтит силу лишь и спайку меж собой, всю ставку делает на деньги лишь одни и угнетает рабством бедных, обнаглевая даже до того, что нападает на сирый и бессильный люд, находит в этом самодурстве большое удовлетворенье, — к таким людям наш странствующий рыцарь питает отвращенье и презренье. Мне очень жаль, что обыватель наш, не распознав как следует их мысли, огульно всякого такого Чжу иль Го приравнивает к наглым негодяям, осмеивая тех, как и других».

Ли Лин

ПИСЬМО *ЛИ ЛИНА В ОТВЕТ НА ПИСЬМО К НЕМУ *СУ У

*Цзы-цин, вы, у которого в подножье нахожусь, вы усердно и всюду свою развиваете лучшую силу. Вы имя свое усилили в светлое время. Блестящая слава о вас развивается, ширится вдаль. Как рад я, как счастлив и рад!

Когда кто себя, бывало, вверял инородному царству, то древним людям это было сплошной печалью. Взирать на вашу прекрасную славу и думать с тоскою о вас возможно ль без самого к вам близкого чувства и горя? Когда-то меня и вы не забыли, и в даль удостоили мне отвечать, порадовали вашим наставлением немало и усердно и даже больше, чем то делают родные, которые, что кости нам и мясо. И я, ваш Лин, хоть и не чуток и не быстр, могу ли я не волноваться? С тех пор, как только что я сдался — и это длится по сей день, — в моей убогой жизни здесь, во всяческом ущербе, нищете один сижу и все горюю. Весь день не вижу никого, одно отродье лишь чужое. В кафтане кожаном и в юрте войлочной, чтоб защищать себя от ветров и дождей. Вонючая баранина, кумыс — вот чем свой голод, жажду утоляю… А чтоб поднять глаза, поговорить и посмеяться, с кем этакую радость мне иметь? Здесь варваров земля покрыта темным льдом, вся в трещинах земля здесь на границе. И слышу здесь только вой жалобный ветра, свистящего в буре вокруг… Холодная осень в девятой луне. За нашей чертою трава вся увяла. Я ночью уж спать не могу и, ухо склонив, слышу где-то вдали переливы свистулек номадов. Здесь кони пасутся и жалобно ржут, так звонко и резко в своих табунах… Так шум зарубежный возник и несется со всех четырех сторон. Я утром сижу и, внимая ему, едва замечаю, как падают слезы. Как горько, Цзы-цин! У вашего Лина какая была бы душа, когда б не могла она горевать?

С тех пор, как я с вами расстался, я впал в безысходную грусть. Я в первую очередь думаю все о матери старой своей. Она *приближалась к своим уж годам, но убита была палачом. *А дети мои и жена! Безвинные жертвы, одна и другие, акул-палачей своих!

Сам, правда, презрел я всю милость цареву и тем сожаление вызвал у всех. А вы вот вернулись со славой домой, в то время как я здесь сижу покрытый своим лишь позором. Судьба, о какая ж судьбина! Происходить, как я, из той земли, где культивируют и вежливость и честь, и вдруг забраться в глушь и даль, где нет сознательных людей! Вот так отвергнуть благостыню в государя и отца и навсегда здесь поселиться среди грубейших варваров *мань-и. Ужасно! Боль одна! дойти до того, чтобы сын моего владыки-отца вдруг стал сородичем каких-то *жунов-ди, каких-то дикарей… Опять, как жаль себя мне!

Мои заслуги велики, вина ж моя мала! Не удостоился я чести быть судимым по светлому сознанью правоты, а душу Лина, между тем, со скромною, скромнейшею мечтою, беспомощную душу оскорбили. Я каждый раз, когда подумаю об этом, сейчас же забываю, что я