Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

жив. Нетрудно Лину, право, себе воткнуть под сердце нож, чтоб обелить себя пред всеми, взять да по шее полоснуть, чтоб видно было, чем живу… Но как подумаю о том, что царь со мной уже покончил, то убивать себя уж пользы нет, а только, разве, лишний срам. Поэтому всегда, как только поднимаю руку, сношу позор и вот опять живу лишь кое-как, без толку, зря.

Все люди вкруг меня, направо и налево, при виде Лина в этом положеньи считают это счастьем, да таким, что в уши, мол, оно не влезет. Приходят, говорят, советуют и очень поощряют. А радость здесь, в чужой как есть стране, меня лишь вводит в грусть, тоску и горе. Увы о горе мне, Цзы-цин! Когда друг друга люди знают, то важно каждому из них знать душу друга. Я в предыдущем к вам письме все набросал лишь наспех, кое-как, и то, о чем все время думал, так и не изложил подробно, как хотел. Поэтому еще раз я об этом поговорить хоть вкратце собираюсь.

Тогда *покойный государь вручил мне, Лину, пехотинцев всего пять тысяч человек, с которыми велел мне выходить в поход в далекие края. Пять генералов сбились все с пути, и я один бой принял на себя. И я был связан по рукам *за десять тысяч *ли пришедшим провиантом. Шел во главе пехотных войск, уйдя туда, за Млечный Путь! Мы входили теперь в страну, где жили сильные варвары *ху, и с пятью тысячами войск я шел против едва ль не сотни тысяч. Я должен был подстегивать тогда измученных усталостью солдат, ведя их против конницы врагов, снаряженной, обученной недавно. Однако же я разрубил предводителя их и вырвал знамя у них. Затем я за ними погнался, преследуя их, затирая следы, заметая и пыль, рубя их смелых полководцев, и сделал я так, что войска императорских наших трех армий *смотрели на смерть свою, как на путь возвращенья домой. Я, ваш Лин, бесталанный совсем человек, я надеялся все же, что шел на великую службу, и в душе сам себе говорил, что со мной в это время заслугой сравниться вряд ли кто б мог.

Когда же *сюнну были нами разбиты, то вся их страна воздвигла рать, отличную, лучшую по дисциплине, рать, превышавшую даже сто тысяч. Сам *шаньюй вступил в их ряды, сам окруженьем руководил. Положение наше, чужих средь хозяев страны, далеко уступало последним; а тем паче пешим отрядам не справиться с конницей сюнну. И вот утомленное войско пошло в бой еще раз, один теперь шел против тысячи целой. И все ж, помогая раненым воинам, боль подчиняя воле своей, на смертную битву рванулись первыми, друг перед другом стремясь вперед. Убитых и раненых кучи лежали в степи. Осталась неполная сотня, не больше, но все с трудом превозмогали боль от ран, держать не могли ни пику, ни щит. Но я им рукою махнул и им закричал… Разом воспрянули все, и раненые и больные, подняв лезвия мечей, тыкали прямо в лицо дикарям. Конница варваров бросилась в бегство. Но наши солдаты оружие все потеряли, и стрелы у них пришли к концу. У наших людей не стало железа даже с какой-нибудь просто дюйм. И все-таки снова с пустыми руками воспрянули духом они, закричали и, один другого опережая, поднялись на бой. В это самое время земля, небеса за Лина свой гнев из-рыгали, бойцы же за Лина кровью своей упивались. Шаньюй решил, что Лина уже не поймать, и тут же готов был войска свои увести. Но *мерзкий разбойник науськал его, заставил снова идти на бой. И вот ваш Лин уж не мог избежать…

Когда-то *Высокий и Августейший с тремя стами тысяч солдат был заперт в Пинчэне. В то время решительных, храбрых, лихих генералов были целые тучи, а мудрых советников — словно дождя. И все же он семь дней сидел без еды и едва лишь сумел избежать неминучей беды. А что говорить обо мне в тогдашнем положеньи? Легко ль было мне напрягать свои силы? А те, что держали дела при дворе, говорили тогда, говорили… и злились, как только могли, на Лина за то, что тогда он не умер.

Действительно, правда, что Лин сам не умер — его в том вина… А разве, Цзы-цин, вы смотрите тоже на Лина как на карьериста, крадущего жизнь, как на человека, которому жаль умирать? Неужли ж найдется такой человек, который, спиной повернувшись к отцу, к государю, махнувши рукой на жену, на детей, все это считал бы каким-то выгодным делом? Нет, то, что ваш Лин не умер тогда, имеет свои причины. Ведь я непременно хотел, как писал в предыдущем письме, отплатить за добро своему государю-владыке. Действительно, надо признать, что пустая и зряшная смерть не сравнится никак с делом чести, подвигом личным, а стереть свое имя совсем — не сравнится никак с отплатою должной за милость царю-государю.

В свое время *Фань Ли не покончил с собой от стыда при *Гуйцзи; *Цао Мэй не погиб за позор, а был ведь трижды разбит. В конце же концов смог выместить всю Гоу Цзяневу злобу один, отомстил за позор царства Лу другой. Так и я в своем сердце, скромнейшем из всех, воровато и страстно смотрел на все эти примеры. Зачем же, скажите, когда человек своим упованьям, своим убежденьям еще не дал на ноги встать, а злобное мщенье ему успело уже совершиться? Зачем, когда замыслы, план еще не успели удаться, а кости и мясо, родные его, уже подвергаются каре? Вот отчего ваш Лин на небо взглянет вверх, ударит в сердце кулаком и заплачет кровавой слезой! Вы говорить изволите в письме: «Наша Хань не скупа в отношеньи заслуженных делом чинов». Но и вы ведь из тех же ханьских чинов! Почему ж бы вам о себе не сказать этих слов?

Было время, когда и *Сяо и Фань сидели в оковах в тюрьме, когда *Ханя и *Пэна зажарили, как рубленое мясо в соусе, когда *Чао Цо получил в свой удел только казнь, когда *Чжоу и *Вэй пострадали от злых обвинений. Помимо их — ученые из тех, что помогали воле неба в судьбах царя и утверждали подвиг свой в