Чудеса случаются. Трогательные и шокирующие истории из палаты интенсивной терапии - Константин Юрьевич Леушин

Я в сторонке потихоньку отжимаю мокрый носок. (Сестры, милые! Сколько раз просить: когда ставите мочевой катетер, удлиняйте его в мочеприемник, а не мне в тапок!)

Дальше, как обычно, на вторую работу – по пробкам, с опозданием. Звонит заведующая:

– Когда будешь? Хирурги уже подают! (Больного в операционную.)

В больнице – скоро, а дома – часов в 10–11. А завтра среда – дежурю в инфарктной реанимации. Когда же это все закончится?

Вечером созвонился со своими магами и чародеями. Они рассказали, что причиной остановки кровообращения у нашего коллеги был тромб в левой коронарной артерии. После успешной реанимации сразу выполнили коронарографию[78] и поставили стент. На вторые сутки отключили седацию. Наш пациент проснулся в ясном сознании, постреанимационная болезнь его проигнорировала, и после отключения от ИВЛ Третий, несмотря на 40-минутное отсутствие на нашей грешной земле, рассказал Первому, как собирается выполнить запланированную операцию. Невропатолог, присутствовавший на этом скрытом консилиуме, просчитывая в уме баллы по Глазго, больше смотрел на Первого, который в свои 80 лет был ближе всех к самому Господу Богу. На третьи сутки перевели в палату с характерными жалобами на боли в нижней трети грудины и академическими претензиями супруги:

– У него и так инфаркт случился, чуть не умер, а вы еще и грудину переломали!

На что Самый-Самый ответил:

– А знаете ли, он меня давно на обходах доставал – и так хотелось ему уе**ть!

Все для профессора закончилось благополучно, через месяц снова стал к станку – ведь отпуска, работать некому, что с того, что немного умер? Живой же – значит, иди работай!

Мои друзья-коллеги, пилоты «Ниссанов» и больничных каталок, неделю почему-то пили только чай-кофе, не ругались, как обычно, и временами впадали в прострацию посреди разговора. При взгляде на них складывалось впечатление, что они каким-то образом ощутили, что, должно быть, происходило с нашим коллегой, когда он находился за гранью, – и, возможно, это было страшно.

А я-то знал, кто первым заметил на мониторе мелковолновую фибрилляцию желудочков, и скомандовал:

– От стола! Разряд! – И после пофигистически констатировал: – Завели вроде. Синус! Ну, я пошел…

Когда о каждом, участвовавшем в оживлении нашего Третьего кардиохирурга, говорили: «Это он его откачал!», мою душу грело тайное знание, кто на самом деле сыграл ключевую роль, потому что, если фибриллирующее сердце не привести разрядом электрического тока к синхронному сокращению, качать, то есть реанимировать, можно до тех пор, пока самому реаниматору не потребуется реанимация. При таких обстоятельствах часто по запарке сбиваются алгоритмы – и мы работаем на рефлексах.

На следующей неделе «закаленные в больничных заварухах, слухи ширились, не ведая преград». Например, что врач-хирург, спасший своего профессора, на самом деле привез его, уже мертвого, в багажнике своего «Ниссана» и что ему почему-то нужна была массивная гемотрансфузия. По всему выходило, что профессор воскрес после заменного переливания крови – наверное, молодых девушек… Я, конечно, не Гоголь, но и Вий тогда нашему зав. переливанием крови не конкурент!

Но… как бы это объяснить? Одним словом, когда я прокручивал в голове этот случай, было ощущение какой-то незаконченности, чего-то мне недоставало. Наверное, не было классического happy end со словами: «Спасибо, доктор»? Но не всегда же конец бывает счастливым, тем не менее обратная связь «пациент (или его родственники) – врач» для меня, наверное, значима.

Прошло какое-то время и как-то ноябрьским утром мы с этим человеком – профессором кардиохирургии – случайно встретились в полутемном коридоре. Каждый спешил и был на своей волне. Он мне слегка кивнул, занятый своими мыслями. Я ответил синхронно. Может быть, у него в голове промелькнуло смутное воспоминание: худой, в очках, вечно бежит куда-то… Где-то я его видел.

Если так – то обратная связь все же сработала. Жизнь продолжалась, и это радовало.

С тех пор, когда мне куда-то надо бежать, а внутренний голос лепечет: «А падазьдите, пазалуста…», я останавливаюсь: а вдруг сейчас случится такое, после чего даже коньяк туркменского разлива покажется Henessi?

Счастливый женский день

Наверное, вольный перевод французского «шерше ля фам» знают все судари, сеньоры, джентльмены, герры… И даже герлы! В рамках нашего великого и могучего тоже есть несколько вариантов на все случаи жизни: от «для тебя, для тебя, для тебя я способен, всем сердцем любя…», «за глаза твои карие…» – до «кабы в моей работе можно было без них обойтись – век бы горя не знал» (Петя Ручечник).

В наше время, как известно, 8 Марта – день праздничный, и дежурство оплачивается вдвойне, за что спасибо Кларе Цеткин и Розе Люксембург, товарищи! Поэтому, чтобы хоть немного уменьшить свою постоянную головную боль от кредитно-денежных обязательств, сам попросил поставить меня 8-го в 1-й Градской и, конечно же, попал дома под очередные санкции. Я привычный.

Но, однако, не у всех моих коллег была «импотека», а праздника хотели все – и Розе с Кларой пришлось благословить всю бригаду. В ординаторской, под брызги шампанского и звучные поцелуи, началась сдача смены. Я – вечный дежурант, закаленный в праздничных дежурствах, от шампани благоразумно отказался и лечился каплями «Курвуазье» (везде, где женщины, – там французы!). Можете себе представить счастье реаниматолога за пятьдесят, отдежурившего накануне в инфарктной реанимации и оказавшегося утром 8-го в окружении молоденьких медсестер, которые зашли спросить насчет назначений и остались немного поздравиться?

Виталий Григорьевич (так звали моего уставшего коллегу) раззадорился, достал напиток города Cognac и не сразу понял, что молоденькие ушли работать, а перед ним сидит медсестра Катя, которая готова продолжить прием поздравлений с женским днем и рассчитывает на его мужское здоровье. Слава Богу, меня дернули на приемник, и я их оставил (неловко чувствовать себя третьим лишним, зажатым Катюхой в углу маленькой ординаторской).

Дернули раз, дернули два, дернули три – и вот я уже в рентгеноперационной поздравляю операционную сестру и анестезистку с Днем весны и любви! Господи, зачем же я не ограничился только весной… Это все «Курвуазье» – da tales dosis[79]! Надо сказать, что dosis у девочек был уже достаточный – и меня сразу прижали к стенке (слава Богу, не к теплой и не в темном месте) и осчастливили жарким поцелуем.

Однако надо было как-то работать! Чтобы привести бригаду в чувство, я отыгрался на анестезистке, которая «нелюбимая, ждет меня у окна…» и нарвался… на патологическое опьянение. То есть услышал: «А по какому праву вы со мной так разговар-ривае-ете?!». Это ведь утомленному коллеге можно сказать: выпил – веди себя прилично! А