В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

перерезали для верности горло, кинули в заранее вырытую яму и ветками закидали. А велосипед, на котором Ваня отправился на свою последнюю в жизни прогулку, кинули в озерцо. После этого вернулись в город, проникли в комнату убитого, забрали «рыжавье» и отправились в Ленинград осуществлять свою мечту. Преступники указали место, где спрятан труп, так что все сомнения относительно их виновности рассеялись. Единственное, в чем их показания диаметрально расходились, так это в вопросе — кто же убил? Федоров валил на Жеребкова, Жеребков, плача, спихивал на Федорова. Суд уравнял их в правах, «припаяв» по десятке.

Месть за Чио-Чио-сан

Как известно, в опере Пуччини «Мадам Баттерфляй» благородная японка гибнет от любви к обманувшему и бросившему ее американцу Пинкертону. В Ленинграде в середине 1920-х разыгралась история не менее драматичная, только в ней, наоборот, честный и работящий американец Мартин Флемминг покончил с собой… Ну не то чтобы из-за любви, вернее, не совсем из-за любви, а скорее из-за собственного легкомыслия и еще из-за неуемной любви некоторых советских граждан и гражданок к чужим деньгам. Особенно к купюрам зеленого цвета.

Мартин Флемминг (моряк, как и Пинкертон) приехал в Советскую Россию подзаработать денег. Да-да, бывало такое в 1920-е годы. Вкалывал он где-то то ли в Сибири, то ли на Урале, то ли в угольных шахтах, то ли на золотых приисках. Так или иначе, сколотил за два года приличную сумму и собрался домой, в Америку. В мае 1924 года приехал в Ленинград с денежками, снял недорогую комнату, оформил выездные документы, заказал билет на пароход. До отплытия оставалось несколько дней. И тут на свою беду повстречал американец приятеля, обрусевшего финна Ивана Нуриса, с которым подружился где-то на стройках Кузбасса. Ну, встречу надо отметить — это уж так ведется, что у русских, что у финнов, что у американцев. Тем более деньги есть и аппетит нагулян волчий, — как-никак, два года без выпивки и без баб.

Вот пошли оба приятеля по Лиговке, быстренько свели знакомство с двумя девчонками лиговского разлива, с Лелькой и Ленкой с Глазовой (ныне — Константина Заслонова) улицы. Забурились в пивную, выпили, угостили девиц. Разобрало. У Лельки и Ленки была своя хавира, туда и потопали. Мрачный дом на Глазовой, замызганная, вонючая лестница. Условия не совсем как в «Астории»: на всех одна кровать; в эти грязные тряпки Нурис повалил свою Ленку; Флемминг устроился с Лелькой на полу, на пыльном ковре. Ночь провели лихо, а под утро Мартин заснул. Когда проснулся, Нуриса уже не было. Девчонки спали. Флеммингу понравились эти две симпатичные русские дуры, решил он их напоследок сводить в ресторанчик. Разбудил, пошли. На углу Лиговки и Разъезжей заскочили в трактир «Центральный». Сели за столик, американец заказал выпивки и жратвы. Тут-то и подсела к нему знакомая наших девчонок, некая Дунька по прозвищу Гуляка. Что произошло дальше — в точности сказать трудно. Видно, Дунька, оценив ситуацию, сыпанула что-то американцу в вино. Потерял бывший моряк ориентацию во времени и пространстве. Говорят, видели его с Дунькой где-то на Лиговке, в грязных закоулках дома № 88, в какой-то гнусной квартире, притоне местного жулья и шпаны. Что там происходило — опять же доподлинно не известно.

Бедняга очнулся поутру на какой-то незнакомой лестничной площадке. Сквозь тошноту и головную боль пробилась мысль: он избит и обобран. Пропали деньги, почти тысяча долларов и полсотни рублей; пропала одежда — вместо хорошего костюма, рубашки и ботинок «джимми» на бедолагу напялены были какие-то вшивые лохмотья. Ужаснее всего — пропали документы, билет на пароход и американский паспорт. Пропало все. Пропала жизнь. Хватаясь за голову, почерневший, грязный, небритый американец кое-как доплелся до квартиры Нуриса. Тот, увидев приятеля, ахнул, уложил на кровать, побежал в милицию. Но Флемминг не стал дожидаться результатов расследования. Через два дня он удавился в петле, привязанной к спинке железной кровати.

А воров таки нашли. Правда, следствие шло больше года. В феврале 1926 года состоялся суд. Содержатели притона на Лиговке Лобанов и Фомичева получили 4 и 3 года соответственно; Ленку и Лельку с Глазовой, Витьку Бобрика, Володьку Зубоскала, Ваньку Кудру и еще нескольких лиговских хулиганов, причастных к делу, осудили на разные сроки. Дело Дуньки Гуляки было выделено в отдельное производство. Такой был принесен венок от Угрозыска на могилу несчастного американца.

«Племяннички», «крысы», «медвежатники»

О популярных в годы нэпа воровских специальностях

Воровство — неистребимый спутник человечества, и, безусловно, профессия вора — одна из древнейших на свете. Среди разновидностей воровства есть и вечнопопулярные, есть и порождения конкретной эпохи. В двадцатые годы минувшего века дело «увода» или «отъема» денег процветало по всей стране. В годы военного коммунизма денежными бумажками оклеивали стены. Теперь ассигнации снова поднялись в цене; карманы богатеньких нэпманов приятно топорщились, вызывая сладострастную ручную чесотку у карманников. Товарный голод и бытовая неустроенность подавляющего большинства строителей социализма делали выгодным даже мелкое вещевое воровство. На рынках и в трамваях Ленинграда лихо работали «щипачи», чердачные воры нагло перли у населения белье, сушившееся на чердаках, домушники и форточники не давали отдыху и сроку милиции и обывателям, не дремали музейные и театральные воры… Среди всей этой пестрой и подозрительной воровской публики имелись свои люмпены, свой средний класс, своя элита. В людных местах, например на вокзалах, без применения каких-либо технических средств действовали, как правило, представители «низов» преступного общества. К «сливкам» воровского мира следует отнести тонких и элегантных мастеров технически сложных краж — гостиничных «крыс» и «медвежатников».

Как надо «встречать дядюшку»

Воровство на вокзалах процветало всегда — с той самой поры, когда появились вокзалы. В самом деле, где же красть, как не в перронной сутолоке, в шумных залах ожидания, у зазевавшихся пассажиров? Во второй половине XIX века вокзалы больших городов становятся самыми оживленными и многолюдными урочищами великой империи, перехватывая вековечное первенство у гостиных дворов и базаров. В дореволюционные годы жизнь вокзалов была оживленно-напряженной, во время германской войны и в начале революции — лихорадочной, беспорядочной, бурной. Военный коммунизм своим огненно-ледяным дыханием дыхнул на их залы, рестораны, башенки с часами и перроны — и превратил в красноармейско-чекистское царство, зону ловли врагов народа и спекулянтов, территорию расстрелов. Пригрели лучики нэпа — и жизнь на вокзалах забурлила с новой силой, с обновленным энтузиазмом.

В двадцатые годы прошлого века миграция из деревень в города и из провинции в крупные центры активизировалась неимоверно, оставив далеко позади дореволюционные показатели. Самыми вожделенными местами обитания сделались, естественно, Москва