Ловелас. Том 5 - Илья Взоров

один за другим — она кончала словно пулемет, заходясь в громких, протяжных криках. В какой-то момент я мельком подумал о том, как хорошо, что при постройке этого дома рабочие сделали толстые стены — снаружи никто ничего не должен был услышать.

В разгар этого безумия она снова перехватила инициативу. Рейчел оседлала меня, повернувшись спиной — классическая перевернутая наездница. Я перехватил её за тонкую талию, глядя снизу вверх. Изгиб её спины, идеальные округлые бедра и то, как ритмично и плавно двигалась её сочная попка, заставили меня на секунду затаить дыхание. На это зрелище можно было смотреть вечно.

Но финал требовал чего-то совершенно сногсшибательного. Сплетясь телами, мы перевернулись в позу 69. Моё лицо утонуло в её горячем, источающем мускусный аромат лоне, а её губы крепко обхватили мой член. Это было обоюдное, сокрушительное падение в бездну удовольствия. Рейчел двигала языком уверенно и жадно, полностью отдаваясь процессу. В один момент мы оба достигли пика: я мощно кончил прямо ей в рот, и в ту же секунду почувствовал, как всё её тело содрогнулось в финальном, невероятно сильном оргазме. Она судорожно сжала ноги, сглатывая и со стоном выгибаясь всем телом. Это было абсолютно незабываемо.

* * *

А утром нас разбудил входной звонок. Точнее только меня.

Я выплыл из чего-то тёплого, путаного — какой-то московский лифт, доктор Кузьминков с папкой анализов, и тут же вынырнул лицом в подушку, пахнущую крахмалом и сухой лавандой. Звонок повторился. Рейчел перевернулась, на другой бок, пробормотала:

— Я хочу спать…

Динь-Дон!

Я с трудом разлепил глаза, на часах было восемь утра. На спинке кресла висел мой новый домашний халат — тяжёлый бордовый шёлк с чёрным шалевым воротником, в стиле «Хефнер, который ещё не Хефнер» — купил в Аспене. Натянул его на голое тело, затянул пояс. Подобрал в коридоре домашние мокасины.

С верхней площадки лестницы был виден весь главный зал — двенадцатиметровые потолки, две хрустальные люстры в полусвете, дубовая лестница с резными балясинами, у дальней стены — мраморный камин, в котором лениво догорали с вечера угли. Тишина. Зайки дрыхли по своим розовым-голубым-сиреневым-кремовым-светло-зелёным спальням и просыпаться не хотели.

Я спустился. У парадных дверей стоял Хэнк. В тёмной куртке, в кепке, со своим всегдашним спокойным лицом и внимательными глазами. Рядом с Хэнком — второй охранник, кажется его звали Чет, молодой итальянец из Айовы, тоже кстати, бывший флотский. И с Четом — на коротком поводке — здоровенный доберман по кличке Танк. Тот сидел спокойно, но уши у него стояли торчком, и в карих глазах было ровное служебное недоумение: что-то не так, хозяин? Зачем меня сюда притащили?

— Доброе утро, Хэнк. Чет. — Я зевнул, прикрыв рот ладонью. — Что случилось?

— Доброе утро. У ворот люди. Скандалят и требуют впустить.

— Какие люди?

Хэнк пожал плечами:

— Семья. Папаша, мамаша, и ещё один молодой парень. Поставили машину прямо в створе ворот, не дают подъехать никому. А там работники уже приехали, монтировать зайцев на козырек. На всякий случай мы вызвали полицию.

Я провёл рукой по лицу. Сон с меня слетел окончательно.

— Ладно, пойдем на них посмотрим.

Солнце уже жарило во всю, переодеваться я не стал, пошел прямо так, в халате. Хэнк и охранник топали за мной.

От парадного крыльца до ворот было метров сто пятьдесят по дугообразной дорожке, обсаженной молодыми калифорнийскими елями. Мы шли быстро. Танк рысил рядом с Четом ровной, профессиональной собачьей рысцой. Хэнк по дороге успел тихо ввести меня в курс:

— Машина — «Плимут» сорок седьмого, чёрный, мятый задний бампер. Номера калифорнийские. Папаша — лет шестидесяти, наглый такой. Мамаша — пятидесяти с чем-то, в чёрном платке, как с молитвы пришла. Молодой — лет двадцати пяти, плечистый, в кожаной куртке, в высоких ботинках. По движениям — спортсмен. Возможно, бокс или борьба.

Мы вышли из-за поворота еловой аллеи, и я увидел сцену.

Кованые ворота — массивные, чёрные, с золочёными остриями поверху, высотой в два с половиной метра — были, разумеется, закрыты. С нашей стороны у пристройки стоял второй охранник в чёрной куртке, в кепке, при своём «Винчестере» через плечо. Он держал на поводке второго добермана по кличке Тинто. Тот лаял — громко, отрывисто, серией по три взрыка, в ту самую особую немецкую манеру, которую невозможно с собачьей радостью спутать: «я предупреждаю и я готов».

С той стороны ворот — действительно мятый чёрный «Плимут», поставленный поперёк подъезда. За ним стояла машина работяг — фордовский серый пикап. Он периодически выдавал раздраженные гудки.

У решётки, взявшись за прутья, торчал пожилой мужчина в шляпе-федоре. Он не просто стоял — он тряс кованую решётку обеими руками, и от этой тряски ворота тихо дребезжали в своих петлях. Лицо у него было красное, как у человека, который за это время довёл себя до точки. Шляпа сидела криво. С нижней губы тянулась тонкая ниточка слюны. Глаза были выпучены.

— Дайте мне её! — заорал он, увидев, что я выхожу из-за деревьев. — Отдайте мне мою дочь! Вы её спрятали, я знаю! Я всё знаю про вас!

Рядом — пожилая женщина в синем пальто, в чёрном же платке, повязанном под подбородок. Она пыталась унять мужа, но очень пассивно.

— Отдайте её, — глухо, вполголоса, без крика, сказала она. — Бог проклянет вас!

Увидев меня, из машины вышел третий персонаж. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, в чёрной кожаной куртке и в высоких армейских ботинках. Плечистый, как Хэнк и говорил. Шея — короткая, бычья. На переносице — шрам, тонкий, белый, явно с детства. Лицо красное от злости. Кулаки сжимал и разжимал, сжимал и разжимал. Двигался на месте, переминался с ноги на ногу, как делают перед стартом боксёры.

— Дайте мне поговорить с этой сукой, — сказал он сквозь зубы. — Я её, тварь, за волосы оттуда вытащу.

— О ком вообще идет речь? — я сделал знак охранникам, чтобы они открыли калитку рядом с воротами, оставались на месте. Не дай бог собаки покусают этих странных посетителей, потом отбиваться от исков…

— Отдайте нам Рейчел! — пожилой вновь начал раскачивать руками прутья.

Ясно. К нам заявилась семейка Куинн. Не было печали — купила баба порося.

Глава 15

Тинто лаял, Танк подвяквивал, взрыкивая в паузах, обстановка накалялась. Я сделал знак Хэнку, мы вышли через калитку наружу.

Семейка удивленно уставилась на мои голые