Еретик - Марат Дочкин

— Зумар!

— Займусь, Ваша милость.

— Ты иди за мной! — приказала Санча Бертрану, но остановилась. — Хотя нет. Икац, вынеси сюда кресло. Хочу побыть с Его милостью.

Санча расположилась под навесом крыльца на возвышении. Остальные стояли перед ней. Гвардейцы-ближники уже немного знали свою домину и чувствовали — что-то будет.

Санча с каменным лицом потребовала от Бертрана рассказать всё, что случилось с момента их расставания. Бертран рассказал про нападение местных на их лагерь в заброшенном монастыре. Васки внимательно слушали о его приключениях. Когда Бертран стал рассказывать, как Мушкила уговорил его уйти за шатби для книги, у васков-наёмников из гвардии вытянулись лица. Когда Бертран рассказал про аферу с продажей коня, все васки улыбнулись. Когда Бертран рассказал про спонтанную продажу Мушкилы в Памплоне, васки хохотали. Когда слушатели узнали про сделку с кабальеро в Нахере, прямо стоять уже никто не мог.

Даже Санча закрыла краем головного платка нижнюю часть лица, чтобы не было видно, как она давится, сдерживая смех.

— Удивительно, как вы не попались, мошенники? — удивилась Санча.

— Мы попались, Ваша милость. Только благодаря Мушкиле я стою перед Вами. Истинно говорю Вам, деньги — зло!

Снова засмеялись васки-наёмники. Пришлая молодёжь смотрела на них укоризненно. Это были первые неофиты (81) бертрановской ереси.

Бертран рассказал, как он поддался соблазну, как Мушкила вернул его на прямой путь к Богу, как он обрёл крепость в вере. Наконец, Бертран рассказал, как он попался кабальеро из Нахеры, и как Мушкила спас его.

Над последним никто не смеялся. Те, кто не знал Мушкилу, не поверили, а остальные уважительно поглядывали на коня.

— Вот узнаю Его милость, хвать за горло и держи! А то мошенник, да мошенник! — пошутил Генца.

— Ну а дальше всё просто. Добрались до страны васков, а потом путь стал лёгок и безопасен, — Бертран кивнул в сторону семерых васков, пришедших с ним.

— Не думала, что Ваша милость такой обманщик, — Санча немного обиделась, сообразив, что изображавший хромоту Мушкила обманул и её тоже.

— Пф-ф!

— Брат Мушкила решил, что ничем не сможет Вам помочь в Нарбуно, — встал на защиту жеребца Бертран.

— Брат?

— Кхе, так принято у монахов обращаться друг к другу. Мы вроде как многое прошли вместе…

— Мушкила — боевой конь благороднейшей крови. Он, можно сказать, инфант среди коней! Не панибратствуй! — разъярилась Санча, подавшись в кресле вперёд.

— Он анима, — возразил Бертран.

Санча осела в кресле обратно. Помолчала.

— Об этом потом. Я посылала Генцу с десятком воинов на ваши поиски, и он принёс весть, что ты продал Мушкилу в Тулузе. Я уже было придумала тебе нелёгкую казнь, Бертран! Ваша милость, выполнил ли Бертран свои обязательства?

Мушкила прукнул.

— И мне следует выполнить свою часть? Вы согласны с этим?

Мушкила снова подтвердил.

Санча встала.

— Пусть так. Зумар, размести Бертрана в доме.

Зумар бухнул кулаком в грудь, показывая, что слышал приказ и исполнит.

— Пойдём, «знатный мошенник»! — хихикнул Генца, подойдя к Мушкиле. — У меня есть чем тебя угостить.

* * *

Мушкила оказался среди друзей и впервые за много дней расслабился. А ночью к нему снова пришёл сон-видение, после которого он чуть было не потерял себя.

* * *

В тот год урожай винограда не радовал. Дождливая осень не дала набрать ягодам нужную сладость.

«Опять кислятина получится», — подумал Мушкила, наблюдая за работой рабов в поместье, сбрасывающих гроздья винограда в два давильных чана с последних в этом году повозок с урожаем.

Он был богат. Не настолько богат, чтобы купить виллу в Лациуме, но десять лет службы префектом не баран чихнул. Да и не хотел он связываться с землевладением в Лациуме, где время от времени случались перераспределения земель. У Рима много общественных земель, и, чтобы связываться с ними, нужно иметь неприкосновенность патрициев. Большая вилла с тысячью югеров (82) земли в окрестностях Беневенто в пяти днях от Рима по Апиевой дороге грела душу отставного префекта гораздо сильнее.

Впрочем, отставке он был не рад, ещё чувствуя в себе силы и лелея надежду получить что-то большее, чем должность префекта отдалённой провинции. Но с новым принцепсом (83) это было нереально. Тот не жаловал преданных людей почившего Тиберия, к коим, несомненно, относил себя и Мушкила.

Тиберия Мушкила уважал, почти благотворил. Тот был истинный «государь для рабов, император для солдат, первый среди равных — для всех остальных». Правда, говорят, что власть и его «съела изнутри», доведя до закона об «оскорбления величия», но последние десять лет он Тиберия не видел, управляя от его имени провинцией. Тиберий это предвидел, он говорил: «власть — это волк, которого я держу за уши». Видимо, «волк» всё же вырвался.

Его приемник прошёл этот путь за неполный год. Талантливый юноша. Плебс нового принцепса любил. Чего только стоил его агномен (84) — «Солдатский сапожок»(85). Однако плебс ещё не знал, как тот не любил своё прозвище.

Недовольство отставкой, желание большего привело Мушкилу в стан заговорщиков, что было закономерно. Если уж кому править, то по крови это должен был быть внук Тиберия Тиберий Гемелл, а не выскочка-племянник. Однако всё это присказка. Бывший префект был честен перед собой: просто ему было выгоднее, если принцепсом стал бы Тиберий Гемелл, которого поддерживали сподвижники деда.

Мушкила рисковал. Сильно рисковал. Главные заговорщики старались оставаться в тени, а он, как менее заметная фигура, выступал связным, но награда в случае успеха стоила того. По крайней мере, ему так казалось.

Прибежал вилик (86):

— Доминус, прибыл гонец из Рима.

Мушкила вернулся в дом и вошёл в атриум, где его дожидался гонец — вольноотпущенник, которого он использовал для щекотливых поручений.

Тот поклонился и передал, вынутый из-под туники диптих (87), связанный шнурком и запечатанный печаткой с затейливым узором. Проверив целостность печати, Мушкила развязал шнурок. Пока он этим занимался, гонец сказал:

— Сенатор на словах велел передать: «Тиберий Гемелл закололся»(88).

Мушкила замер и уставился на клиента (89).

— Это всё?

— Да, доминус. Больше ничего.

Мушкила развернул диптих. На церах стилусом были накарябаны стихи:

'Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь;

Но и попавшись врасплох, всё отрицай до конца.

Будь не более ласков и льстив, чем бываешь