Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

наполовину снаружи: готовый в любой момент стать тенью, зверьком, следом на снегу. Но когда я проходила мимо, он больше не отодвигался так резко. Это тоже было шагом.

Ная замесила ещё тесто. Я протёрла пять целых чашек, потом нашла шестую, с трещиной у ручки, но красивую — с выцветшими синими цветами. Поставила её отдельно.

— Эту не продаём, — сказала я.

Ная удивилась.

— А кому?

Я посмотрела на девочку в синей шали.

— Для Листа.

Старший насторожился.

Девочка подняла голову.

— Я не знаю ваших настоящих имён, — сказала я быстро, чтобы они не подумали, будто я что-то отнимаю. — Кроме Рана. Но на дощечке были знаки. Клык, Лист, Капля, Звезда. Пока вы не захотите назвать себя сами, я могу думать о вас так. Только думать. Не звать вслух, если не разрешите.

Малыш под столом прижал к себе банку.

— Капля — это потому, что маленький знак, — пояснила я ему. — Не потому, что ты маленький.

Он нахмурился, будто не поверил.

Старший смотрел на меня долго, потом взял уголь и на чистом краю старой скатерти нарисовал клык.

Рядом — стрелку на себя.

— Хорошо, — сказала я. — Клык.

Он стёр рисунок ладонью, но не сердито. Скорее, чтобы никто чужой не увидел.

Девочка некоторое время смотрела на чашку с синими цветами. Потом медленно вытянула руку и коснулась ручки одним пальцем. Не взяла. Только проверила, настоящая ли.

— Твоя, если хочешь, — сказала я.

Она замерла.

Малыш вдруг высунулся из-под стола, показал на свою банку и очень серьёзно стукнул по крышке.

— Да, — сказала я. — Банка тоже твоя.

Он удовлетворённо кивнул и снова спрятался.

К вечеру в дверь постучали впервые не как угроза.

Обычный стук. Неловкий, даже робкий.

Дети исчезли кто куда. Уже не так панически, как раньше, но всё равно быстро. Клык увёл Рана к люку, Лист схватила свою чашку и спрятала за стойку, Капля утащил банку под стол, но сам не полез вниз — остался в темноте, под скатертью. Для него это, видимо, считалось смелостью.

Я открыла дверь.

На крыльце стояла женщина с двумя корзинами. Невысокая, широкоплечая, в тёмном платке, с красными от холода щеками. Я видела её раньше на мельнице, но имени не помнила. За её спиной мялся мальчишка лет двенадцати с мешком муки на плече.

— Госпожа Мира? — спросила женщина и тут же смутилась. — То есть… простите. Мира.

— Можно госпожа, если вам так удобнее, — сказала я. — Я не обижусь.

Она выдохнула.

— Меня Олва зовут. Я от мельничного поворота. Берт сказал, у вас тут чайный дом снова открылся. Я ему говорю: “Как открылся, там же крыша вся кривая”. А он мне: “Раз дым идёт, значит, открылся”. Ну вот. Мы муку привезли. И хотели бы согреться, если можно. За плату.

За плату.

Я не сразу поняла, насколько сильно это слово ударило по мне.

Не милость. Не подачка. Не корзина Селесты с чёрной нитью между детских носков. Не дрова от Берта по выдуманному долгу моей тётки. Плата. За тепло. За чай. За место у очага.

Чайный дом действительно открывался.

— Проходите, — сказала я. — Только пол местами скрипит. И самовар у нас с характером.

Олва усмехнулась.

— У кого сейчас характера нет, тому зиму не пережить.

Она вошла, стряхнула снег с рукавов, огляделась и не сказала ничего плохого. Это мне понравилось сразу. Мальчишка поставил мешок у стены, не заглядывая под стол и не задавая вопросов. Ная быстро поставила две чашки, я достала лепёшки, яблоки, немного мёда из маленькой баночки, которую нашла в одном из своих сундуков. Ничего роскошного. Но на столе это выглядело почти красиво.

Олва сняла рукавицы и протянула ладони к теплу.

— Слухи по стае идут, — сказала она.

Я налила чай.

— Они всегда идут быстрее саней.

— Говорят, Совет хотел дом забрать обратно.

— Дом оказался против.

Олва подняла брови, потом тихо хмыкнула.

— Значит, не совсем умер старик.

— Кто?

— Дом. У нас его стариком зовут. Моя бабка ещё сюда бегала, когда прежняя хозяйка жива была. Говорила, у неё чай был такой, что после него домой идти не хотелось. Не потому, что вкус особый, а потому что сидишь — и вроде как тебя не гонят.

Я поставила перед ней чашку.

— Хороший чай.

— Хороший дом был, — сказала Олва. — Потом стали говорить, что хозяйка пропала. Потом что дом закрылся. Потом что по ночам там дети плачут. Потом уже никто не разбирал, что правда.

Под столом едва слышно шевельнулся Капля.

Я сделала вид, что не заметила.

— А вы разбирали? — спросила я.

Олва отпила чай, задержала чашку в руках и посмотрела в огонь.

— У меня своих трое. Когда слышишь, что где-то дети плачут, стараешься не разбирать, потому что если разберёшь — придётся что-то делать. А не у всех смелости хватает.

В её голосе не было красивого раскаяния. Просто усталое признание взрослой женщины, которая слишком хорошо знает цену хлеба, страха и чужой беды.

Она положила на стол две медные монеты.

— За чай. И за лепёшки.

— Много.

— Не спорьте. Я мельничиха, я умею считать. Мука пусть будет пока в долг. Когда встанете на ноги — отдадите лепёшками или деньгами.

Я посмотрела на монеты.

Две маленькие круглые вещи на старом столе. Меньше пуговицы. Но в них было больше достоинства, чем во всём “отступном”, которое мне вчера вручили в зале Совета.

— Спасибо, Олва.

Она кивнула.

Мальчишка, который до этого молча ел лепёшку, вдруг наклонился и поднял что-то с пола.

Моё сердце неприятно дёрнулось.

Но это была всего лишь деревянная ложка.

Та самая, которую Капля оставил слишком близко к краю скатерти.

Мальчишка посмотрел на ложку, потом на стол, потом на меня. Его глаза скользнули к скатерти, за которой кто-то явно дышал. Он всё понял. Или почти всё.

И молча положил ложку на лавку рядом с собой.

— У вас пол неровный, — сказал он.

Олва бросила на сына быстрый взгляд.

— Неровный, — согласилась я.

После этого я положила перед ним ещё одну лепёшку.

Он взял, не глядя под стол.

Когда Олва с сыном ушли, в доме осталось тепло. Не только от очага и самовара. От чужих голосов, которые не принесли приказа.