Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— Ты была здесь до меня, — сказала я. — Ты знала о детях. Ты знала о печати. И всё равно стояла вчера рядом с Рейнаром, когда меня отправляли сюда как в ссылку.

— Не произноси его имя так, будто оно всё ещё может тебя защитить.

— Я сейчас не о защите.

Селеста посмотрела на окна чайного дома. За мутным стеклом я видела Наю. Она стояла внутри, белая от ужаса, но держала засов. Рядом с ней тенью застыл старший. Он не вышел. Значит, услышал меня. Значит, остался с младшими.

— Вернись в дом, Мира, — повторила Селеста. — Я заберу только его.

Серый волчонок зажмурился.

Только его.

Не всех. Не сразу. Значит, четвёртый был ей нужен первым. Или сильнее остальных. Или слабее, и потому его проще было увести.

— Почему именно он?

— Потому что он опаснее.

— Он ребёнок.

— Он уже не только ребёнок.

— Для тебя — да. Для меня — ребёнок.

Она устало вздохнула.

— Ты правда думаешь, что доброта что-то решает? Рано или поздно они сорвутся. Один уже показал тебе зубы. Второй живёт в звериной шкуре и не может удержать человеческий облик. Девочка не выносит голоса, малыш прячет еду, старший бросится на любого, кто подойдёт ближе. Ты назовёшь это бедой, которую надо согреть. Совет назовёт угрозой. И Совет будет прав.

Я остановилась в нескольких шагах от волчонка.

Он стоял между нами, дрожащий, серый, с чёрной нитью на шее. На морде и впрямь было нечто дикое. Но дикость эта была не от силы. От долгого страха. От слишком многих закрытых дверей. От взрослых, которые называли ребёнка угрозой, чтобы не признавать, что сами сделали с ним что-то страшное.

— Если он опасен, зачем ты подошла к нему одна?

Селеста замолчала.

На миг я увидела, как её красивое лицо стало пустым.

Вот оно.

— Ты не боишься его, — сказала я. — Они боятся тебя, а ты их — нет. Значит, ты знаешь, как держать их.

Её пальцы дрогнули. Нить на шее волчонка натянулась сильнее. Он тихо заскулил, и этот звук был таким беспомощным, что у меня внутри вспыхнула сухая ярость.

— Отпусти.

— Не командуй тем, что не понимаешь.

— Отпусти ребёнка.

Я сделала ещё шаг.

Волчонок шарахнулся, но не от меня — от натяжения нити. Я увидела, как она впивается в шерсть на шее. Не ранит, нет. Но удерживает. Заставляет. Подчиняет. Кольцо из такой же нити лежало у меня в жестяной банке на стойке. И теперь я понимала: это не просто знак. Это поводок для печати.

Селеста подняла вторую руку.

— Не подходи, Мира.

— А то что?

Она посмотрела на меня почти с жалостью.

— Он бросится.

— На меня?

— На того, кто ближе.

Я посмотрела на волчонка.

Он тоже смотрел на меня. В его глазах было столько ужаса, что я поняла: Селеста не просто угрожала. Она знала, что может заставить его. Если я подойду резко, если напугаю, если дам ей повод дёрнуть нить — ребёнок сорвётся. А потом она скажет всем: видите, я предупреждала.

На дороге у дальних рябин хрустнул снег.

Селеста услышала тоже. Её взгляд метнулся в сторону тропы.

Там, между деревьями, кто-то стоял. Не близко. Не вмешиваясь. Один из людей Рейнара? Возможно. Но если он сейчас бросится к нам, всё станет только хуже.

— Не подходить! — крикнула я в сторону тропы. — Кто бы там ни был, не подходить!

Селеста прищурилась.

— Умно.

— Я учусь быстро.

— Жаль, что поздно.

Она дёрнула пальцами.

Волчонок рванулся.

Не ко мне. В сторону леса. Тонкие лапы скользнули по снегу, тело выгнулось, глаза стали почти жёлтыми. Я бросилась следом не думая, но не хватала его. Вместо этого я упала на колени прямо в снег и протянула руки не к шее, не к нити — к земле перед ним.

— Стой, — сказала я. — Тихо. Смотри на меня. Не на неё. На меня.

Он скалился. Маленькие зубы блеснули, дыхание стало хриплым.

Селеста тихо рассмеялась.

— Вот видишь?

— Молчи.

Я сказала это не ей даже, а всему миру. Потому что если она продолжит говорить, он сорвётся.

Я медленно сняла с плеч серую шаль и положила её на снег перед волчонком.

— Это моё, — сказала я. — Тёплое. Не чужое. Никто не заберёт.

Не знаю, почему выбрала именно эти слова. Может быть, потому что в первую ночь синяя шаль стала первым мостиком между мной и детьми. Может быть, потому что они понимали не обещания, а вещи: хлеб, чашку, банку, ткань, ключ. То, что можно потрогать и проверить.

Волчонок перестал рычать.

Селеста снова дёрнула нить.

На этот раз из дома донёсся глухой удар.

Не дети. Не Ная.

Сам дом.

Доски под крыльцом скрипнули, вывеска звякнула так, будто по ней ударили рукой, а старые рябины вдруг осыпали снег с ветвей. Белая пыль рухнула между Селестой и волчонком, на миг закрыв их друг от друга.

Я воспользовалась этим мгновением.

Подалась вперёд, не хватая ребёнка, а накрыв нить краем своей серой шали. Ткань легла на чёрное плетение, и серебряный волосок в нити вспыхнул тускло, зло, как уголь под пеплом.

Волчонок взвизгнул.

Я почувствовала, как что-то острое резануло по ладони — не кровь, не рана, скорее холодная боль от чужой воли. Но шаль приняла удар на себя. Нить ослабла.

— Беги к дому, — сказала я.

Волчонок не двинулся.

— К дому!

Селеста вышла из снежной пыли. На её лице больше не было мягкости.

— Мира, не смей.

И тут с крыльца сорвался старший.

Он нарушил мой приказ. Конечно, нарушил. Босой, в одной рубахе, бледный, он вылетел на снег и встал между Селестой и четвёртым, раскинув руки так, будто мог закрыть его собой от всего света. Девочка вскрикнула в доме, Ная что-то сказала, но я уже не слышала слов.

— Назад! — крикнула я старшему.

Он не ушёл.

Только повернул голову к волчонку и впервые произнёс звук, похожий на имя.

— Ран.

Серый волчонок дрогнул.

Ран.

Не Звезда. Не четвёртый. Ран.

Настоящее имя ударило по нему сильнее любого приказа. Он пошатнулся, сделал шаг к старшему, потом ещё один. Чёрная нить снова