Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— Ты знаешь, что это? — спросила я.

Старший посмотрел на печать, потом на дверь под лестницей.

И покачал головой.

Но покачал не так, как человек, который не знает. А как тот, кому запрещено знать.

— Тебе говорили не трогать?

Он молчал.

Малыш прижимал банку к груди и смотрел в пол.

— Кто говорил?

Старший сразу напрягся. Плечи поднялись, пальцы сжались, взгляд ушёл к двери. Не к входной, а к той, под лестницей. Там, где был коридор. Там, где, возможно, кто-то когда-то держал детей, заставляя считать дни на стене.

Я не стала спрашивать дальше.

— Хорошо. Не сейчас.

Он медленно выдохнул.

Я взяла футляр, подошла к стойке и убрала его в ящик, где лежала дощечка с клятвой. Ящик закрылся сам — тихо, плотно, будто дом одобрил место.

— Это останется здесь, — сказала я детям. — Никто не заберёт.

Старший смотрел на меня долго.

Потом дважды стукнул пальцами по стойке.

Можно.

До утра мы больше почти не говорили.

На рассвете Ная испекла первые лепёшки из муки, которую привёз Берт. Не настоящие праздничные, неровные, плотные, с чуть подгоревшим краем, зато горячие. Запах пошёл по комнате такой простой и домашний, что даже старший волчонок впервые задержался у стола дольше обычного. Девочка в синей шали сидела у очага, но уже не закрывала уши при каждом движении. Малыш устроился под столом со своей банкой и лоскутным медведем. Четвёртый всё ещё не выходил, но ночью я слышала, как он пил воду, которую девочка отнесла вниз.

Я старалась не думать о Рейнаре, но это плохо получалось.

Он обещал поставить своих людей у троп, так, чтобы дети не видели. Утром, когда я вышла за водой, на дороге и правда не было стражи. Но у дальних рябин снег лежал примятый не звериными следами. Значит, кто-то стоял. Наблюдал. Не подходил. Это было почти уважением к моим словам, и именно поэтому злило сильнее.

Если бы Рейнар умел слышать меня раньше, возможно, мы не стояли бы теперь на развалинах брака, пытаясь делить не любовь, а доверие детей.

После завтрака я решила открыть ставни на кухонном окне. В доме стало душно от огня, муки и тревоги, а дневной свет был нужен всем. Ная возилась у стола, дети спрятались кто куда: старший у стойки, девочка у очага, малыш под лавкой. Всё уже напоминало не убежище после облавы, а бедное, странное, но всё-таки живое хозяйство.

И тут снаружи послышался звон бубенчиков.

Не военный. Не советский. Лёгкий, красивый, почти праздничный.

Ная выпрямилась.

Старший мгновенно оказался у люка.

— Нет, — сказала я, но тихо. — Сначала посмотрю.

Я подошла к окну.

К чайному дому подъезжали сани. Не серые, не тяжёлые, как у Совета, а светлые, аккуратные, с меховой полостью, с корзинами у задка. На козлах сидел молодой возница из главного дома. А в санях — Селеста.

Сегодня она была одета не как женщина, которая пришла давить. Светло-голубой плащ, мягкий капюшон, на руках корзина, на лице — выражение заботы, от которого мне захотелось закрыть дверь ещё до её стука. Рядом с ней сидела пожилая женщина из хозяйственной службы главного дома, тётка Марна. Та самая, что раньше распоряжалась бельём и могла одним взглядом заставить трёх служанок заново перестелить постель.

— Что ей нужно? — прошептала Ная.

Из-под стола донёсся тихий, быстрый шорох. Малыш потянул свою банку к груди.

Старший стоял у люка, но не спускался. Он смотрел на дверь так, как вчера смотрел на Рейнара. Нет. Хуже. При Рейнаре он был готов защищать. Сейчас он словно пытался решить, куда бежать.

Девочка у очага вдруг закрыла уши обеими руками.

Я увидела это — и в груди у меня стало очень холодно.

Рейнара дети боялись как имени, власти, голоса, который может прийти вместе с Советом. Но Селеста ещё не вошла, ещё не сказала ни слова, а девочка уже знала, что надо закрывать уши.

— Все вниз, — сказала я.

Старший посмотрел на меня.

— Сейчас.

Он не спорил. Подхватил малыша, хотя тот хотел сначала схватить медведя, девочка почти скатилась в люк сама. Через несколько мгновений коврик лёг на место. Но я знала: они слышат. Они будут слышать каждое слово.

Стук в дверь был мягким.

Так стучат не те, кто просит впустить, а те, кто заранее уверен, что перед ними откроют.

Я открыла.

Селеста улыбнулась.

— Мира. Надеюсь, я не слишком рано.

— Уже поздно для неожиданностей, — ответила я. — Что тебе нужно?

Её взгляд скользнул по мне, по моему простому платью, по рукам с мукой на пальцах, по платку, который Ная торопливо завязала на волосы. На миг в глазах Селесты мелькнуло удовлетворение. Не злое даже. Снисходительное. Она увидела то, что хотела увидеть: бывшую жену альфы в старом доме, у печи, с мукой вместо украшений.

— Я привезла помощь, — сказала она. — Бельё, немного посуды, тёплые покрывала. После вчерашнего… — Она выдержала короткую паузу. — После всего, что произошло, я подумала, что тебе пригодится.

За её плечом тётка Марна уже выбиралась из саней, недовольно поджимая губы. Возница снимал корзины.

— Щедро, — сказала я. — Совет прислал?

— Я сама.

— Тогда забирай обратно.

Улыбка Селесты не дрогнула, но рука на корзине сжалась.

— Не упрямься. В доме дети.

Она сказала это негромко.

Достаточно негромко, чтобы тётка Марна и возница не услышали. Достаточно громко, чтобы услышала я.

И дети под полом.

Я почувствовала, как дом вокруг стал тише.

— Какие дети? — спросила я.

— Мира, не надо играть со мной. После вчерашнего весь ближний круг уже знает, что в чайном доме нашли волчат. Рейнар, конечно, велел молчать, но ты же понимаешь, как устроена стая. Тишина в главном доме держится ровно до первой служанки у лестницы.

— Если знаешь, что здесь дети, тем более странно приезжать без приглашения.

Она чуть наклонила голову.

— Я приехала не к ним. К тебе.

— Мы не подруги.

— Нет. Но мы обе женщины в стае, где мужчины иногда принимают решения слишком резко.

Я почти рассмеялась. Не весело — от удивления, насколько легко она меняла лицо. Вчера она стояла за Вароном с серыми повязками и ждала, когда меня заставят открыть дом. Сегодня приехала с покрывалами и словами о женской участи.

— Селеста, —