Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Слишком ровно.

Старший дёрнулся.

Девочка в люке издала тонкий испуганный звук. И этого хватило. Рейнар, услышав её, сделал непроизвольный шаг вперёд — не угрожающий, скорее человеческий, растерянный. Но для детей это не имело значения.

Снизу рванулся малыш.

Он выскочил так быстро, что ударился плечом о край люка, выронил свою жестяную банку, и она покатилась по полу с грохотом, который показался мне оглушительным. Девочка вскрикнула без слов, закрыла уши и сползла вниз. Старший резко бросился к малышу, но тот уже не видел никого.

Он смотрел только на Рейнара.

Глаза у малыша стали жёлтыми.

Не серо-зелёными, как раньше, а ярко-звериными, испуганными до безумия. На висках проступил серый пух, пальцы скрючились, ногти царапнули пол. Он не превращался полностью — слишком мал, слишком слаб, слишком напуган. Но волк внутри него рванулся наружу, как зверёк из западни.

— Нет! — сказала я резко, но не ему. Рейнару. — Не двигайся.

Рейнар замер.

Малыш бросился под стол, ударился о ножку, перевернул чашку, потом пополз к сундуку, пытаясь спрятаться за ним вместе со своей жестяной банкой, но руки его дрожали, банка укатилась дальше. Он издал глухой, рваный звук — не плач, не вой, что-то между ними.

Варон шагнул вперёд.

— Вот видите? Нестабильный оборот. Их нужно немедленно…

Рейнар повернулся к нему так быстро, что старейшина замолчал.

— Ещё одно слово, — сказал альфа очень тихо, — и вы выйдете отсюда без права вернуться.

Варон побледнел.

А я не смотрела на них. Я опустилась на пол, не приближаясь к малышу сразу. Он забился между сундуком и стеной, жёлтые глаза метались, дыхание было частым, прерывистым. Старший стоял перед ним на коленях, пытаясь закрыть от всех, и впервые его собственное лицо потеряло железную выдержку. Он был ребёнком. Просто ребёнком, который не знал, как удержать младшего от страха.

— Тихо, — сказала я. — Всё тихо. Никто не тронет.

Малыш не слышал.

Или слышал, но не мог остановиться.

Я вспомнила, как он вчера держал жестяную банку. Как прятал хлеб в рукав. Как не хотел отдавать даже крошки, потому что всё, что можно держать руками, казалось ему спасением.

Банка лежала почти у моих коленей.

Я осторожно взяла её и поставила на пол перед собой.

— Смотри, — сказала я мягче. — Она здесь. Твоя банка здесь. Я не забрала.

Жёлтые глаза дрогнули.

Старший повернул голову.

— Я пододвину, — сказала я. — Не к себе. К тебе.

Я подтолкнула банку по полу. Медленно. Не прямо к малышу, а так, чтобы она остановилась рядом со старшим. Тот понял, схватил её и протянул младшему.

Малыш вцепился в банку обеими руками.

Пух у висков начал спадать не сразу. Ногти всё ещё царапали крышку. Но дыхание стало тише.

В комнате никто не двигался.

Даже Варон.

Даже Рейнар.

Когда я наконец подняла на него глаза, он смотрел не на меня. На малыша. На старшего. На люк, где в темноте пряталась девочка. И в его лице было такое выражение, что я впервые за эти дни испугалась не его силы, а его молчания.

Он не знал.

Или только сейчас позволил себе понять, что не знал.

Но сказал он другое.

— Волчата останутся здесь.

Варон резко вскинул голову.

— Альфа…

— Я сказал.

Сила в его голосе прошла по комнате тяжёлой волной. Ная схватилась за край стола. Лиор отступил к стене. Варон побледнел так, будто на миг стал старше на десять лет.

Старший мальчик не дрогнул. Только сильнее прижал малыша к себе.

Рейнар заметил.

И сделал то, чего я не ожидала: он медленно опустился на одно колено.

Не близко. Далеко, у середины комнаты. Так, чтобы не нависать над детьми.

— Я не трону вас, — сказал он.

Малыш за сундуком снова зажмурился.

Девочка под люком тихо заплакала без слёз, одними рваными вдохами.

Старший смотрел на Рейнара с ненавистью.

Не детской обидой. Ненавистью того, кто слишком долго боялся имени, а теперь увидел лицо.

Рейнар выдержал этот взгляд.

— Мира, — сказал он, не поднимаясь, — мне нужно знать, сколько их.

Я ответила не сразу.

Потому что это был первый его вопрос, похожий не на приказ, а на просьбу. И потому что дети слышали. И потому что теперь любое моё слово могло стать для них предательством.

— Спроси у них, — сказала я. — Не у меня.

Рейнар медленно перевёл взгляд на старшего.

— Сколько вас?

Мальчик молчал.

Потом поднял руку.

Четыре пальца.

Рейнар закрыл глаза.

Всего на миг.

Варон вдруг произнёс:

— Четвёртый должен быть предъявлен.

Старший оскалился.

Настоящим маленьким волчьим оскалом.

Малыш снова задрожал.

Рейнар поднялся.

— Все выйдут из дома, кроме Миры и её служанки.

— Но…

— Сейчас.

Варон стоял неподвижно.

Рейнар сделал к нему один шаг.

— Вы хотите проверить, действует ли моя печать на приказе сильнее моего голоса?

Старейшина опустил глаза.

Один за другим они вышли. Лиор задержался последним, посмотрел на детей, на меня, на Рейнара, потом тихо положил свою дощечку на край стола.

— Здесь записано всё, что было сказано у порога, — прошептал он. — Я… не успел передать Совету.

И вышел.

Дверь закрылась.

В комнате остались я, Ная, Рейнар и дети, которые всё ещё прятались от его дыхания.

Молчание было долгим.

Рейнар стоял у двери, не приближаясь. Я — между ним и детьми. Ная — у очага. Старший — перед малышом. Девочка так и не вышла из люка. Четвёртый оставался внизу.

— Ты правда не знал? — спросила я.

Рейнар посмотрел на меня.

Сколько раз я мечтала, чтобы он смотрел именно так — не сквозь меня, не поверх моей боли, не как альфа, который уже решил. А как мужчина, у которого внутри что-то раскололось и который больше не может собрать прежнюю уверенность.

— Нет, — сказал он.

Одно слово.

Я не знала, верить ли ему.

Старший явно не верил.

— Тогда почему они боятся тебя?

Рейнар посмотрел на детей.

— Не знаю.

— Опять не знаешь.

Он принял удар молча.

Я хотела сказать больше. Хотела бросить ему в лицо зал Совета, развод, Селесту, Варона, печать на свитке, которая чуть не привела к тому, что детей нашли бы и забрали. Но малыш за сундуком всё ещё дышал слишком часто, девочка в люке закрывала уши, и я поняла: сейчас