Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

На крыльце Варон задержался и провёл ладонью по дверному косяку, где под слоем старого дерева прятался знак чайного дома.

— Этот дом уже однажды довёл свою хозяйку до беды, — сказал он. — Не повторяй чужую судьбу.

— Чью?

Но он только повернулся к своим людям:

— Уходим.

Дверь закрылась за ними не сразу. Я стояла у порога и слушала, как шаги спускаются с крыльца, как скрипит снег, как голоса становятся тише. Только когда сани отъехали, Ная с шумом выдохнула и схватилась за край стола.

— Госпожа…

— Тихо.

Я подняла руку.

Под полом было мёртво тихо.

Не просто дети затаились. Там будто исчезло всё живое.

Я присела у коврика.

— Они ушли, — сказала я. — Слышите? Ушли.

Ответа не было.

— Я не открываю, — продолжила я. — Не буду. Просто говорю: они ушли.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом из-под пола донёсся один слабый стук.

Один.

Внимание.

Я закрыла глаза на мгновение. Живы. Здесь. Слышат.

— Завтра может быть хуже, — сказала я честно. — Они хотят прийти с печатью альфы.

Стук больше не повторился.

Ная села рядом со мной прямо на пол.

— Может, надо самой послать к нему? К Рейнару? До того, как Совет всё перевернёт?

Я посмотрела на дверь.

Мысль была разумной. Очень разумной. И оттого невыносимо горькой. Вчера я сказала Рейнару, что не нуждаюсь в его помощи. Сегодня под моим полом были дети, которые вздрагивали от слова “альфа”, а Совет собирался привести его власть к моему порогу.

— Если я пошлю, Варон узнает, — сказала я. — Если Варон узнает, дети решат, что я их выдала.

— Но если не пошлёте…

— Он всё равно узнает. Только от Совета.

Ная замолчала.

Иногда нет хорошего выбора. Есть только тот, от которого меньше стыда перед собой.

Я поднялась.

— Мы не будем ничего посылать. Если Рейнар придёт, пусть придёт не потому, что я позвала его спасать меня. А потому, что ему наконец придётся смотреть на то, что творится на его земле.

Под полом снова раздался звук. Не стук. Шорох.

Половица приподнялась.

Старший вылез медленно. Он был бледный, губы сжаты, глаза темнее обычного. Следом показалась девочка, но не поднялась полностью, осталась в люке, закрывая руками уши. Малыш выглянул из-за её плеча, прижимая к себе жестяную банку.

Четвёртый не выходил.

Старший подошёл ко мне и впервые сам коснулся моей руки.

Очень легко. Двумя пальцами. Будто проверял, настоящая ли я.

Я не шелохнулась.

Он потянул мою ладонь к столу, где лежала дощечка Лиора? Нет, моей дощечки там не было. Он взял кусочек угля из холодного края очага, посмотрел на меня, потом на Наю и начал рисовать прямо на внутренней стороне старой скатерти, которую мы собирались пустить на тряпки.

Линии выходили неровными, но понятными.

Дом. Под домом — четыре маленьких знака: клык, лист, капля, звезда. От дома — дорога к большому кругу. В кругу — посох. Совет. Потом другая дорога — к высокому треугольнику с чёрным пятном сверху. Главный дом альфы.

Мальчик ткнул углём в большой круг, потом провёл жирную линию к четырём знакам под домом.

— Совет хочет забрать вас, — сказала я.

Он кивнул.

Потом ткнул в главный дом.

— К альфе?

Он застыл.

Девочка в люке тонко заскулила и тут же зажала рот обеими ладонями.

Малыш спрятался вниз.

Старший резко перечеркнул главный дом углём. Не один раз. Два. Три. Так сильно, что ткань едва не порвалась.

— Не к нему, — сказала я. — Поняла.

Он поднял на меня глаза.

В них было столько отчаянной просьбы, что я почувствовала себя не взрослой женщиной, которая вчера спорила с Советом, а человеком, перед которым поставили чашу с водой и сказали: удержи, если можешь, целое озеро.

— Я не отдам вас, — сказала я.

Ная тихо всхлипнула, но сразу отвернулась.

Старший всё ещё смотрел. Ему нужны были не красивые слова. Ему нужен был способ.

А у меня способа не было.

Была старая клятва дома, полуживой порог, Ная, Берт где-то у мельничного поворота и Рейнар, который мог поставить печать под приказом, даже не поняв, что именно подписывает. Или понял бы слишком хорошо.

Вечер после ухода Совета стал длинным и тревожным. Мы не поднимали детей наверх, хотя я хотела. Старший настоял жестами: вниз. Там безопаснее. Я не стала спорить. Вместо этого мы с Наей отнесли в подпол еду, одеяло, две свечи и старую подушку. Я впервые увидела их убежище лучше: низкое пространство под домом, укреплённое балками, земляной пол, несколько ящиков, в углу — узкий проход, уходящий куда-то дальше. Не просто подпол. Ход.

— Он ведёт наружу? — спросила я у старшего.

Он кивнул, но тут же показал ладонью: нельзя.

— Почему?

Он провёл пальцем по горлу и показал наверх.

Я поняла не сразу. Потом холодно стало внутри.

Снаружи ход сторожат.

Или знают о нём.

В самом дальнем углу лежал четвёртый ребёнок.

Я увидела только силуэт под серым одеялом и маленькую руку, сжатую на краю ткани. Девочка сидела рядом с ним, почти не отходила. Когда Ная наклонилась, чтобы поставить свечу, девочка резко закрыла собой одеяло. Не подпустила.

— Хорошо, — сразу сказала Ная. — Я сюда. Больше не ближе.

Она поставила свечу на ящик и отступила.

Старший наблюдал за ней так внимательно, что я снова поняла: он не просто боится взрослых. Он привык отвечать за каждую ошибку младших. У него почти не осталось детства. Только обязанность.

— Завтра, — сказала я ему, — если придёт альфа, вы не обязаны выходить. Понял? Никто из вас. Я буду говорить сама.

Он смотрел на меня долго.

Потом покачал головой.

— Нет?

Он указал на свою грудь, на печать, потом на дверь наверху.

— Ты думаешь, они всё равно найдут?

Кивок.

— Тогда что?

Мальчик взял мою руку и вдруг положил её себе на плечо. На миг. Затем убрал.

Я не сразу поняла.

Ная поняла раньше. Она тихо сказала:

— Он хочет, чтобы вы стояли перед ним. Не вместо него. Перед ним.

Старший посмотрел на неё. Впервые без резкой настороженности.

Я присела, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Я буду стоять перед вами, — сказала я. — Но если станет опасно, вы уходите в ход. Даже если я скажу остаться. Даже если услышите