Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

у реки, и мне казалось, если положить в карман сухарь, нитку, пуговицу и камешек, то в любой беде я буду не совсем пустая. Взрослые смеялись, а мне было спокойнее.

Малыш перестал хмуриться.

Не понял, может быть. Или понял слишком хорошо.

— Если тебе нужна коробка для твоего хлеба, мы найдём другую. Не эту. Эту я заберу, потому что она моя. А тебе дам жестяную банку. С крышкой. Хорошую.

Ная тут же шепнула:

— В кухонном шкафу есть такая. Маленькая.

— Принеси, пожалуйста.

Ная принесла банку из-под старого чая, пустую, круглую, с выцветшими листьями на крышке. Я открыла её, показала малышу внутренность и поставила рядом с ножкой стола.

— Вот. Твоя, если хочешь.

Он долго смотрел на банку. Потом на шкатулку. Потом на меня.

Наконец медленно, очень медленно выдвинул шкатулку из-под стола. Не отдал в руки — толкнул по полу. Я приняла это как победу и не стала благодарить слишком горячо, чтобы не спугнуть.

— Спасибо.

Малыш схватил банку, открыл, положил туда хлеб, закрыл, потряс, услышал глухой стук внутри — и впервые за всё утро в его лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

Старший отвернулся к окну.

Я видела, что он прячет не улыбку. Облегчение.

День потянулся неровно.

Дети то появлялись, то исчезали под полом. Старший вылезал чаще всех и каждый раз проверял дверь, окна, наши руки. Девочка оставалась ближе к очагу, но вздрагивала от любого резкого звука. Малыш нашёл себе место под столом и перетаскал туда всё, что считал нужным: банку с хлебом, деревянную ложку, треснувшую чашку и маленького лоскутного медведя, которого я принесла сверху. Медведя он сначала не брал. Потом взял. Потом спрятал под рубаху так быстро, будто украл.

Четвёртый не выходил.

Иногда из люка доносилось движение, иногда тихий кашель, иногда девочка наклонялась вниз и что-то беззвучно показывала пальцами. Я поняла, что у них есть свой язык. Не настоящий язык жестов, а детский, выработанный из необходимости молчать: один стук — внимание, два — можно, три — опасность; ладонь к горлу — тихо; два пальца к краю стола — еда; прикосновение к груди — знак.

И ещё они боялись имени альфы.

Не одинаково. Старший замирал и становился жёстче. Девочка закрывала уши ладонями, даже если имя произносили спокойно. Малыш прятал банку за спину и пытался пролезть под ближайшую мебель. Четвёртый внизу после этого начинал тяжело, прерывисто дышать.

После второго такого раза я сказала Нае:

— Не произносим его имя при них.

Она кивнула.

— А как тогда говорить, если понадобится?

— Никак. Пока не понадобится — никак.

Но понадобилось быстрее, чем я думала.

Ближе к вечеру приехал Берт. Один, на тех же санях, с вязанкой дров, мешком муки и корзиной яблок. Я открыла ему не сразу, предупредив детей тихим стуком по стойке. Старший понял и увёл младших вниз. Люк закрылся, коврик лег на место. Только малыш забыл свою жестяную банку под столом. Я успела толкнуть её ногой за сундук прежде, чем Берт переступил порог.

— Это от мельничихи, — сказал он, ставя мешок на пол. — Сказала, бывшей госпоже альфы негоже первый день сидеть на пустой полке.

— Она так и сказала?

— Нет. Она сказала грубее, но я смягчил.

Ная прыснула и тут же кашлянула, делая вид, что подавилась пылью.

Берт посмотрел на комнату. На чистые чашки. На скатерть. На затянутые верёвкой ставни. На меня, стоящую у стойки так, будто я всю жизнь только этим и занималась — принимала дрова в доме, который ещё вчера считали мёртвым.

— Ну, — сказал он, — уже не так похоже на место, откуда хочется бежать.

— Это можно считать похвалой?

— Для этого дома — да.

Он помог сложить дрова у стены, но задерживаться не стал. На пороге вдруг обернулся.

— По дороге слух слышал. Совет вечером сюда людей пришлёт.

Ная замерла.

Я поставила на стол чашку слишком осторожно.

— Зачем?

— Говорят, проверить, приняли ли вы дом по правилам.

— Селеста уже приходила утром.

Берт мрачно усмехнулся.

— Значит, не понравилось, что вы дверь не бросили и в лес не убежали.

— Кто придёт?

— Может, писарь. Может, стража. Может, сам Варон, если настроение плохое. Я бы к вечеру лишнего с глаз убрал.

Он не смотрел на коврик. Не смотрел на люк. Но сказал так, что я поняла: Берт видел больше, чем говорил. Или догадывался. В старой стае люди часто выживали именно благодаря умению не называть вещи вслух.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. И ещё… — Он помедлил. — Если кто спросит, я привёз дрова и мешок, потому что долг за вашей тёткой был. Давний.

— У моей тётки?

— А кто проверит?

На этот раз я почти улыбнулась.

Когда Берт уехал, мы с Наей некоторое время молчали. Потом из-под пола раздался стук.

Три раза.

Опасность.

Старший уже слышал.

Я села на лавку и провела ладонью по лицу. Усталость навалилась разом, но позволить ей победить было нельзя. Если Совет придёт вечером, он не должен найти ничего. Ни детских чашек, ни лишних следов, ни шали, которая вдруг оказалась на маленькой девочке, ни банку с хлебом под столом. Дом должен выглядеть заброшенным, бедным, но обычным. А дети — исчезнуть так, как исчезали раньше.

И вот это было хуже всего.

Мне хотелось вывести их наверх, укутать, посадить к огню и сказать, что больше им не придётся прятаться. Но хотеть мало. Смелость без осторожности — подарок врагам. А у нас уже были враги, хотя я ещё не знала всех их имён.

— Нам нужно подготовиться, — сказала я.

Ная выпрямилась.

— Что делать?

— Убрать всё детское. Чашки — в ящик под стойкой. Лоскутного медведя — наверх, но не в детскую, а в мой сундук. Еду для них — в подпол, чтобы не было лишних чашек на столе. Коврик оставить как был. Ставни не открывать. Если спросят про шумы — скажем, старый дом скрипит. Если спросят про Селесту — она приходила, убедилась, что я жива, и ушла.

— А если спросят про детей?

Я посмотрела на люк.

— А они спросят?

Ная побледнела.

Именно это было страшно. Если Совет пришлёт людей с обычной проверкой, они будут смотреть на крышу, печать дома и моё присутствие. Если же они знают о детях, вопрос прозвучит