Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— Да.

— Волчата.

— Да.

— И у них… — Она не договорила, только коснулась пальцами своей ключицы. — Такой знак я видела на старой вывеске. И на той двери под лестницей.

Я кивнула.

— И на чашке. И на косяке снаружи. И на стенах коридора.

Ная побледнела сильнее.

— Селеста знала.

Я посмотрела на закрытую дверь, за которой ещё совсем недавно стояла женщина в светлом плаще.

— Знала или боялась, что узнаю я. Пока не понимаю, что хуже.

— А Рейнар?

Это имя легло между нами тяжело. Ная произнесла его тихо, почти виновато, будто сама боялась ответа. Я тоже боялась. Вчера ещё могла злиться на Рейнара за развод, за зал Совета, за молчание, за Селесту рядом с ним. Это было больно, но понятно. Теперь же под полом моего нового дома прятались дети с лунными печатями на груди, и один из них прошептал “альфа” так, как шепчут имя беды.

Если Рейнар знал, то я не понимала, как жила рядом с ним три года и не увидела в его лице такого мрака.

Если не знал — не понимала, что вообще происходит в стае, где от альфы можно спрятать детей в доме у границы.

— Не знаю, — сказала я наконец. — И пока не хочу строить ответы из страха.

Ная кивнула, но глаза её остались тревожными.

— Что теперь?

Я оглядела комнату.

Пыльные чашки, перекошенная стойка, холодные углы, люк под старым ковриком, дверь под лестницей, за которой прятался коридор с царапинами. Чайный дом казался мне уже не развалиной, которую дали в насмешку, а большой раненой вещью. Его не просто бросили. Его пытались заставить выглядеть пустым, чтобы никто не слушал, что в нём происходит.

— Теперь, — сказала я, — мы будем делать вид, что здесь обычное хозяйство.

Ная посмотрела на меня непонимающе.

— Обычное?

— Самое обычное. Грязный пол, старые чашки, дрова, скатерти, вода, завтрак. Если сюда ещё кто-то придёт, он должен увидеть двух женщин, которые ругаются с пылью и крышей, а не дом, где под полом прячутся дети.

— А дети?

Я подошла к столу и собрала остатки хлеба. Мало. Слишком мало для нас с Наей, не говоря уже о тех, кто сидел внизу. В мешке оставалось немного крупы, сыр, два яблока, чай, который я привезла с собой, и несколько сухарей. Ная принесла узелок, но вряд ли там было много. Если мы собирались кормить детей, надо было думать не только сердцем.

— А детям мы дадим возможность самим решить, когда выйти, — сказала я. — Без давления. Без расспросов. Без жалости в лицо. И ещё — никаких громких звуков.

Ная тут же посмотрела на кочергу.

— Я поняла.

— Девочка испугалась, когда ты хотела положить полено.

— Я видела. Больше не буду бросать. И дверьми хлопать не буду. И… — Она запнулась. — А говорить можно?

Из-под пола раздался едва слышный стук.

Один.

Ная замерла.

Я неожиданно поняла, что это не запрет. Скорее знак: слышат.

— Можно, — сказала я, глядя на коврик. — Но спокойно.

Стук больше не повторился.

Мы начали с уборки.

Не с той торжественной, когда хозяйка с гордостью открывает новый дом и представляет, как однажды здесь будет красиво. Нет. Это была осторожная, почти разведывательная работа. Мы не отодвигали тяжёлую мебель, если под ней могли оказаться щели. Не поднимали коврик у люка. Не лезли в коридор под лестницей без необходимости. Просто снимали с чашек пыль, переставляли целое к целому, треснувшее к треснувшему, выносили в кухню старую ткань, развешивали у очага то, что могло просохнуть, и старались двигаться так, чтобы дом не вздрагивал от каждого нашего шага.

Через час в главной комнате стало немного светлее. Не от солнца — его почти не было за серым небом, — а от того, что окна перестали казаться слепыми, а стойка проявила тёплый цвет дерева. Ная нашла в кладовой ещё две скатерти, не новые, но крепкие, и повесила одну на стол. Я достала медный чайник тётки, оттёрла его бок до тусклого блеска и поставила рядом с самоваром. Самовар пока молчал, большой и угрюмый, но уже не выглядел брошенным.

— Как будто он обиделся, что его долго не трогали, — сказала Ная, осторожно протирая бок самовара.

Из-под пола послышалось тихое шуршание.

Ная бросила на меня взгляд.

Я едва заметно улыбнулась.

— Может, и обиделся. В этом доме, кажется, все имеют право обижаться.

Шуршание повторилось, и мне показалось, что в нём было меньше страха.

К полудню я решилась сварить простую кашу на воде из колодца. Вода оказалась ледяной, чистой, с лёгким привкусом железа. Колодец во дворе был крепкий, крышка тяжёлая, на краю — всё тот же знак полумесяца, вырезанный почти незаметно. Я не стала говорить об этом Нае, но заметила про себя: знак был везде, где дом хотел, чтобы его узнали свои.

Когда каша дошла, запах тёплой еды разошёлся по комнате. Не богатый, не праздничный, но настоящий. Ная поставила на стол пять чашек, потом подумала и добавила шестую. Я не остановила. Себя мы могли считать взрослыми, а детей — четверо. Пусть даже один так и оставался в темноте.

— Не много ли? — шепнула она.

— Лучше много, чем мало.

Старший вылез первым.

Он поднялся из люка беззвучно и остался стоять рядом, сжимая край пола. Я сидела у стола, не глядя на него прямо, и держала ложку так, будто всё происходящее было самым обычным делом. Ная тоже старалась не смотреть, хотя у неё плохо получалось.

— На столе еда, — сказала я. — Кто захочет, может взять.

Мальчик подошёл не сразу. Сначала обошёл комнату взглядом: дверь, окна, лестница, наши руки, очаг, коврик, стол. Потом ступил ближе.

За ним появилась девочка в синей шали.

Теперь, при дневном свете, я увидела, что она старше, чем показалась ночью: лет шесть, может, семь, но из-за худобы и молчаливой осторожности выглядела младше. Шаль она держала у горла обеими руками. На громкий треск полена в очаге дёрнулась всем телом и едва не бросилась обратно, но старший мальчик протянул руку назад, не оборачиваясь. Она вцепилась в его пальцы и осталась.

Третьим вылез малыш.

Совсем маленький. Лет четырёх, не больше. Светлые волосы торчали в разные стороны, щека была испачкана сажей, на ногах