Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

ящик с деревянными фигурками, занавеска вместо дверцы у шкафа, полка с маленькими чашками. Но всё здесь было устроено для детей. Именно для них. Не случайных путников, не старых хозяев.

На ближайшей лежанке лежал лоскутный медведь без одного глаза.

Я взяла его осторожно, и из-под игрушки выпала тонкая дощечка. На ней были царапины — такие же счётные отметки, как внизу. Только здесь рядом с ними вырезали четыре маленьких знака.

Клык.

Лист.

Капля.

Звезда.

Я не знала, что они означают. Но понимала: это не украшение.

У каждого ребёнка был свой знак.

На полу у окна валялась маленькая рубашка. Не старая. Застиранная, но целая. Я подняла её, и ткань едва заметно пахнула дымом от нашего очага снизу. Значит, они поднимались сюда недавно. Может быть, вчера. Может быть, днём, пока дом стоял пустой, а по ночам прятались под полом.

Я опустила рубашку обратно и уже собиралась выйти, когда заметила на внутренней стороне двери глубокие следы.

Не детские царапины.

Взрослые.

Будто кто-то когда-то стоял снаружи и пытался не дать двери открыться, а изнутри по дереву били чем-то тяжёлым. Не ножом, не когтями ребёнка — чем-то вроде ножки стула или подсвечника. Я провела рукой по вмятинам и почувствовала, как во мне поднимается злость. Уже не растерянная, не женская после развода, а сухая, хозяйская, взрослая.

Этот дом не бросили.

Его заставили молчать.

И детей вместе с ним.

Снизу раздался стук.

Не в дверь. В пол.

Один. Потом ещё два, быстрых.

Я поспешила к лестнице и едва не оступилась на верхней ступени. Ная стояла посреди комнаты внизу, подняв ко мне испуганное лицо. У входной двери кто-то говорил. Голос был женский, мягкий, до неприятного знакомый даже через дерево.

— Мира, открой. Я знаю, ты внутри.

Селеста.

Я спустилась медленно, чтобы не выдать спешку. На миг наши с Наей взгляды встретились. Она стояла так, чтобы закрывать собой коврик и люк, и от этого мне захотелось обнять её — потом, когда будет можно.

— Убери крошки со стола, — тихо сказала я.

Ная быстро провела ладонью по столешнице, ссыпала крошки в фартук и отошла к очагу.

Я открыла дверь не сразу. Сначала поправила ворот платья, убрала маленький медный ключик в карман и только потом сняла засов.

Селеста стояла на крыльце так, будто заброшенный дом был не грязным, холодным местом у границы, а гостиной, куда она явилась с утренним визитом. Плащ у неё был светлый, подбитый мехом, сапожки почти не испачкались. За её спиной стояли двое мужчин из ближней стражи Совета. Не Рейнара. Я узнала серые повязки на рукавах.

— Ты быстро освоилась, — сказала она, заглянув через моё плечо.

— Доброе утро, Селеста.

Её улыбка стала тоньше.

— Я переживала, как ты провела ночь. Всё-таки место тяжёлое. Непривычное. Не каждая женщина справится после такого потрясения.

— Как видишь, дверь открыла сама.

Она скользнула взглядом по комнате. По очагу. По Нае. По стойке с чашками. На коврике взгляд задержался на долю мгновения дольше, чем нужно.

Я это заметила.

И она поняла, что я заметила.

— Совет попросил убедиться, что ты приняла дом и не собираешься покидать землю стаи, — произнесла Селеста.

— Совет обычно посылает с такими вопросами писаря.

— Сегодня решили иначе.

— Или ты решила.

Один из мужчин за её спиной нахмурился, но Селеста подняла руку, останавливая его. Движение получилось слишком уверенным для женщины, которая якобы никем здесь не распоряжалась.

— Мира, я не враг тебе.

— Конечно. Враги редко приходят утром с охраной и заглядывают в чужой дом.

Она вздохнула с красивой усталостью.

— Тебе сейчас всё кажется нападением. Это понятно. Но у чайного дома есть правила. Здесь опасно оставаться одной. Опасно впускать чужих. Опасно трогать старые двери.

Мой карман будто потяжелел от маленького ключика.

— Откуда ты знаешь про двери?

На лице Селесты ничего не изменилось.

Именно поэтому я поняла: вопрос попал в цель.

— Все знают, что дом старый, — сказала она. — В старых домах всегда много лишнего.

— Например?

— Пыль. Сырость. Плохие воспоминания.

— Детские чашки?

У Наи за спиной тихо звякнула кочерга. Я не повернулась.

Селеста впервые за всё утро перестала улыбаться.

Совсем ненадолго. Но я увидела.

— Что ты сказала?

— Сказала, что нашла здесь детскую чашку. Синюю. С полумесяцем. Интересно, правда? Дом много лет пустой, а чашка есть.

Селеста смотрела на меня слишком пристально.

— Здесь раньше останавливались семьи путников.

— Конечно.

— Не стоит придумывать тайны там, где их нет, Мира. После развода женщине легко принять скрип стен за голоса. Тень — за знак. Чужую вещь — за послание.

— А стук под полом?

Теперь уже один из стражников резко поднял голову.

Селеста не шелохнулась. Только пальцы на её перчатке сжались.

Я не знала, зачем сказала это. Может быть, хотела проверить. Может быть, злость оказалась быстрее осторожности. Но в тот миг я увидела в её глазах не удивление.

Страх.

Быстрый, злой, почти сразу спрятанный.

— Не смеши людей, — сказала она тихо. — Если начнёшь рассказывать стае, что в доме кто-то стучит, тебя отсюда заберут не как хозяйку, а как женщину, которой нужен покой.

Слово ударило неприятно. Не само по себе, а тем, как она его произнесла: мягко, заботливо, почти ласково. Так, как вчера говорила о моём “лишнем” страдании перед Советом.

Я сделала шаг вперёд, вынуждая её отступить с порога.

— Запомни, Селеста. Меня вчера развели с мужем, а не лишили разума. Дом мой. Ключи мои. Порог мой. И если Совет хочет что-то спросить, пусть присылает Варона с печатью, а не тебя с двумя молчунами.

Стражник справа дёрнулся, но Селеста снова его остановила.

На этот раз её улыбка вернулась медленно.

— Ты пожалеешь, если начнёшь воевать за развалины.

— Возможно. Но это будут мои развалины.

Она наклонилась чуть ближе и сказала так тихо, чтобы слышала только я:

— Не открывай то, что прежняя хозяйка прятала под домом. Не всех, кого жалеют, можно оставить в живых рядом с собой.

Я застыла.

Она отступила, поправила светлый плащ и уже громче добавила:

— Совет будет ждать подтверждения, что ты остаёшься в чайном доме. До вечера.

— Передай Совету, что я остаюсь.

— Передам.

Селеста развернулась и пошла к саням. Мужчины последовали за ней. Я стояла на крыльце, пока они не скрылись за поворотом,