Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Через несколько минут шаги удалились.

Я стояла, пока не перестала слышать даже собственное дыхание, и только потом вернулась к середине комнаты.

Коврик лежал на месте. Половица не двигалась.

— Он ушёл, — сказала я тихо.

Ответа не было.

Я присела рядом с люком, но не стала сразу его открывать. Дети и так были напуганы. Если я сейчас начну тянуть доски, они решат, что опасность просто сменила лицо. Пришлось говорить в пол, чувствуя себя странно и немного глупо, будто я пытаюсь договориться с домовым.

— Я не знаю, кто это был. И не знаю, почему вы прячетесь под моим полом. Но если вы слышите меня, запомните: я не отдам вас тому, кто ходит вокруг окон по ночам.

Внизу было тихо.

Слишком тихо.

Я подождала. Потом поднялась, сняла с крючка у двери старую кочергу и осторожно прошла к окнам. Первым делом надо было закрыть ставни, если они вообще ещё держались. Дом оказался упрямее, чем выглядел: одна ставня не закрывалась, потому что её перекосило, зато вторая вошла в паз после нескольких усилий. Пришлось принести из кладовой верёвку и стянуть створки как получилось. На заколоченное окно я повесила плотную скатерть. От чужих глаз она защищала лучше, чем от холода, но сейчас мне было важно именно это.

Потом я обошла первый этаж.

Не как напуганная женщина, брошенная мужем в дурной дом, а как хозяйка, которой предстояло понять, где у её нового жилища слабые места.

И слабых мест оказалось слишком много.

Задняя дверь на кухне была не просто старая. Её когда-то запирали снаружи. Я увидела следы сразу: две глубокие борозды на косяке, отверстия от снятой железной скобы и царапины ниже ручки. Не свежие, но и не древние. Кто-то упорно скрёб дерево изнутри, словно пытался выбраться и не мог.

Я присела перед дверью, провела пальцами по царапинам и почувствовала, как внутри всё медленно сжимается. Царапины были короткие, неровные. Не от взрослого ножа. Не от когтей большого волка. От маленьких рук, которые нашли что-то острое и снова, снова, снова пытались расширить щель.

— Кто же вас здесь запирал? — прошептала я.

Дом не ответил.

Он только скрипнул где-то в глубине, будто не хотел вспоминать.

На кухонном столе под слоем пыли я заметила круглый след. Маленький, почти игрушечный. Будто там долго стояла чашка. Я подняла свечу выше и увидела под лавкой саму чашку: глиняную, синюю, с отбитыми краями. Она закатилась к стене, и, если бы не огонь, я бы её не заметила.

Я достала чашку.

На боку был грубо выцарапан знак — три короткие линии и маленький полумесяц. Детская рука. Неловкая, но старательная. Такой рисунок мог ничего не значить. Или значить всё, если знать, куда смотреть.

Я вспомнила белую ленту развода с вышитым знаком стаи. Вспомнила чашку на старой вывеске и полумесяц над ней. Вспомнила слова Рейнара: “Дом принял ключи”.

Чайный дом был не просто заброшен. Его будто заставили выглядеть мёртвым.

Кто-то заколотил окно. Кто-то снял наружную скобу с задней двери, но следы оставил. Кто-то не дал крыше рухнуть до конца, оставил сухие дрова, свечи, верёвку. Кто-то то ли прятал здесь детей, то ли держал их взаперти, а потом ушёл, не забрав ни чашку, ни одеяло, ни страх, пропитавший каждую щель.

Я вернулась в главную комнату и остановилась у люка.

— Послушайте, — сказала я, глядя в пол. — Я нашла чашку. Синюю. Она ваша?

Тишина продержалась недолго.

Под половицей раздался еле слышный шорох.

Не ответ. Но знак, что меня слышали.

Я положила чашку на пол рядом с ковриком и отступила на два шага.

— Я оставлю её здесь. И хлеб тоже.

Свой недоеденный хлеб я разломила на три куска, потом вспомнила мелькнувшие тени и добавила ещё сыр, яблоко, которое разрезала дорожным ножом, и деревянную ложку — не знаю зачем, просто она показалась мне нужной. Всё это я положила рядом с чашкой, затем отошла к очагу и повернулась боком, чтобы не давить взглядом.

Внизу долго ничего не происходило.

Я слышала, как в очаге трещит смола. Как на втором этаже поскрипывает старая балка. Как ветер пытается протолкнуться в щели вокруг двери. А потом коврик едва заметно сдвинулся.

Я не повернула голову сразу. Если дети жили страхом, то прямой взгляд мог показаться им приказом.

Половица поднялась на толщину ладони. В щели показались тонкие пальцы. Они быстро схватили кусок хлеба и исчезли. Потом второй. Потом яблоко. Сыр задержался дольше, будто тот, кто тянулся за ним, сомневался, можно ли брать всё.

Я всё же посмотрела.

Из-под пола на меня снова глядел тот мальчик. Он стоял на лестнице так, что видны были только глаза и грязный лоб. Хлеб он держал не для себя. Я поняла это по тому, как быстро он передал кусок вниз, за спину, туда, где ждали другие.

— Тебя как зовут? — спросила я тихо.

Он молчал.

— Меня Мира.

Никакой реакции.

— Сегодня мне отдали этот дом. Значит, хочешь ты того или нет, я теперь здесь живу.

Он смотрел настороженно, но уже не так дико. Может быть, его удерживала еда. Может быть, мой пустой палец. А может быть, то, что я не позвала людей с улицы.

— Я не буду вытаскивать вас силой, — сказала я. — Но там холодно?

Глаза мальчика дрогнули.

Этого хватило.

Я взяла со своего сундука синюю шаль и подошла к люку. Он тут же отпрянул, но я остановилась раньше, чем он успел захлопнуть крышку снизу.

— Это тёплая вещь, — сказала я. — Моя. Была моей ещё до дома альфы, так что никто не придёт за ней и не скажет, что я взяла чужое.

Не знаю, зачем добавила последнее. Наверное, для себя. Сегодня слишком многое оказалось не моим: комнаты, место, имя, мужчина, который когда-то обещал быть рядом.

Я опустила шаль на край люка и отступила.

Мальчик не взял её сразу. Сначала долго смотрел на ткань, потом на меня, потом снова на ткань. Наконец тонкие пальцы потянулись вверх, схватили шаль и исчезли вместе с ней.

Снизу донёсся совсем тихий звук. Не слово. Скорее вздох. Детский. Уставший.

И у меня вдруг защипало глаза.

Не от жалости. Жалость была бы слишком простой. Меня накрыло чем-то более острым: пониманием, что пока я стояла в зале Совета и думала, будто у меня отняли всё, под этим полом кто-то