Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Я не знала этих детей. Не знала, чьи они. Не знала, что случилось и почему один из них приложил палец к губам при чужом шаге. Но в тот миг решение пришло без торжественности и красивых слов.

Если этот дом теперь мой, то никто не будет запирать в нём детей.

Даже если завтра за это придёт весь Совет.

Я поднялась и пошла к лестнице на второй этаж. Нужно было понять, где спать самой и где потом можно устроить детей, если они решатся выйти. Но едва поставила ногу на первую ступень, мальчик под полом резко стукнул по дереву.

Один раз.

Я обернулась.

Из щели виднелись его глаза. Он смотрел на лестницу и качал головой.

Медленно. Упрямо.

— Туда нельзя? — спросила я.

Он молчал.

— Почему?

Ответа не было, но пальцы мальчика поднялись из темноты и указали не наверх, а на дверь под лестницей. Я раньше не обратила на неё внимания: узкая, низкая, почти сливающаяся со стеной. Такие двери обычно вели в чулан, где хранили старые стулья, метлы или пустые бочки.

Я подошла ближе.

У двери не было ручки.

Только круглая железная пластина с вырезанным полумесяцем.

Третий ключ.

Маленький, от шкатулки или внутренней двери.

Я достала связку из кармана. Металл снова показался ледяным, хотя лежал у меня под плащом. Маленький ключ вошёл в отверстие легко, будто ждал именно этого. Но повернулся не сразу. Пришлось нажать, и где-то внутри стены глухо щёлкнул скрытый замок.

Под полом дети затихли так резко, что я поняла: они знали эту дверь. И боялись её.

Я открыла.

За дверью не было чулана.

Там оказался узкий коридор, уходящий в сторону кухни и дальше, под заднюю часть дома. Стены были обшиты потемневшими досками, на которых тускло проступали старые знаки: чашка, полумесяц, три линии, круг из маленьких листьев. Пахло пылью, холодом и закрытым пространством. На полу лежало одеяло — серое, сбившееся в комок. Рядом стояла ещё одна маленькая чашка, деревянная, треснувшая пополам и связанная ниткой, чтобы держалась.

Я подняла свечу выше.

На стене, совсем низко, были царапины.

Не хаотичные. Ряды. Один, два, три, четыре… Потом снова. Кто-то считал дни. Маленькой рукой, терпеливо, пока хватало места. Царапины тянулись вдоль стены почти до самого поворота.

Я вошла на один шаг и сразу почувствовала, как дом вокруг меня словно напрягся. Пол под ногами не скрипнул — наоборот, стал слишком тихим. Свеча вытянулась тонким острым язычком, хотя сквозняка не было.

В конце коридора висела ткань. Плотная, тёмная, прибитая к потолочной балке. За ней что-то едва слышно шевельнулось.

— Я не войду дальше, если вы не хотите, — сказала я.

Ткань не двигалась.

Под полом сзади раздался быстрый шорох. Мальчик вылез? Нет, пока нет. Он только поднялся ближе к люку, и я почувствовала его взгляд спиной.

Я присела у стены и коснулась одной из царапин. Дерево было шероховатым. След старый, но не слишком. Дни считали здесь не годы назад.

Совет знал?

Рейнар знал?

Мысли одна за другой становились тяжёлыми, как камни. Я не хотела бросаться обвинениями, не имея доказательств. Но если в старом доме на земле стаи прятались дети, если заднюю дверь запирали снаружи, если кто-то ходил вокруг окон в первую же ночь после моего приезда, значит, случайностью это уже не было.

Я вышла из коридора и закрыла дверь. Не на ключ. Просто прикрыла, чтобы у детей не было ощущения, что я снова запираю их страх внутри.

— Я больше туда не пойду сегодня, — сказала я мальчику. — И наверх тоже не пойду, если ты не хочешь. Лягу здесь, у очага.

Он смотрел на меня из люка.

— Но ты должен понять одну вещь. Я не смогу защитить вас, если ничего не буду знать. Завтра сюда может прийти кто угодно: Совет, люди Рейнара, Селеста, Берт с доброй сестрой, Ная с узелком. Мне нужно хотя бы знать, сколько вас.

Мальчик молчал.

Тогда я взяла со стойки три деревянные ложки и положила их на пол одну за другой.

— Один, — сказала я, указывая на первую. — Два. Три. Я видела троих. Если вас больше, положи ещё что-нибудь рядом. Если трое — не трогай.

Он не двигался.

Я отошла к очагу, села на сундук и стала ждать.

Прошло, наверное, минуты две. Может быть, пять. Время в старом доме шло иначе, цепляясь за скрипы и потрескивание огня. Наконец из люка показалась рука. Она осторожно потянулась к ложкам.

Я затаила дыхание.

Мальчик не взял ложку. Он передвинул их ближе друг к другу, почти вплотную, словно показывал: не по одному. Вместе.

Потом из темноты появилась ещё одна рука, меньше. Она дрожала, но положила рядом с ложками маленькую щепку.

Четверо.

Я закрыла глаза на мгновение.

Четверо детей под полом старого чайного дома.

— Хорошо, — сказала я, хотя в этом не было ничего хорошего. — Четверо.

Мальчик убрал руки. Люк остался приоткрытым.

Я больше не задавала вопросов. Дети и так дали мне больше, чем могли. Вместо этого занялась домом: принесла дрова ближе к очагу, подложила поленьев, перетащила свой сундук так, чтобы он закрывал прямой обзор от окна к люку, нашла в кладовой ещё одну скатерть и повесила её на щель у двери. Простые действия возвращали меня в тело. Пока руки работали, страх не мог полностью взять верх.

Под утро я всё же начала проваливаться в сон.

Не на постели — её я не нашла и искать не решилась после знака мальчика, — а в кресле у очага, укрывшись плащом. Нож лежал на коленях. Связка ключей — в кулаке. Огонь опустился до красных углей, за окнами снег стал тише, и дом наконец перестал скрипеть на каждый мой вдох.

Мне снился зал Совета.

Белая лента, серебряная чаша, Рейнар, который говорил “Союз не дал стае наследника”, и детский стук под полом, который становился всё громче, пока не превратился в удары по закрытой двери.

Я проснулась резко.

В комнате было серое утро.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Потом увидела очаг, старый самовар, сундук вместо стола и три ложки на полу рядом с маленькой щепкой. Всё вернулось сразу: развод, ключи, дети, шаги за окном.

Люк был закрыт.

Коврик лежал ровно.

Еда исчезла.

Синяя чашка тоже.

Я поднялась осторожно, чтобы не шуметь, и подошла