Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Ная вспыхнула.

— Берт!

— А что? Правда.

Я впервые за сутки почувствовала, как уголок губ сам собой дрогнул. Не улыбка, нет. До улыбки было далеко. Но что-то живое всё же шевельнулось внутри.

— Входите, — сказала я. — Только осторожно. Пол здесь местами… старый.

Ная шагнула через порог и сразу огляделась. По её лицу было видно, что она ожидала худшего и одновременно боялась, что худшее ещё прячется где-то за стеной. Берт внёс мешок, поставил у стойки и подозрительно посмотрел на люк, хотя коврик закрывал его почти полностью.

— Ночью спокойно было? — спросил он.

Слишком быстро.

Я посмотрела на него внимательнее.

— А должно было быть иначе?

Берт замялся.

— Дом старый.

— Это я уже слышала.

— Я не о том. — Он почесал бороду и отвёл взгляд к очагу. — На дороге следы видел. Утром, когда за Наей заехал. Кто-то к дому подходил после меня.

Ная побледнела.

— Кто?

— Не знаю. Сапог тяжёлый. Не женский. Не мой. И не Рейнаров, если вам интересно.

Мне было интересно. Очень. Но я не показала.

— Почему ты уверен?

Берт фыркнул.

— Альфу я по шагу узнаю, госпожа. Он землю давит так, будто она сама виновата. А этот шёл иначе. Тише.

Я вспомнила тень у навеса.

— Человек Совета?

— Может. А может, кто с границы. Тут всякое ходит.

Ная прижала узелок к груди.

— Госпожа, может, правда попросить охрану?

Из-под пола не донеслось ни звука, но я почти физически почувствовала, как там напряглись дети.

— Нет, — сказала я. — Пока нет.

Берт посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. Он помог занести второй сундук, оставил у двери вязанку дров, которую привёз без лишних разговоров, и собрался уходить. Уже на пороге задержался.

— Если что, моя изба у мельничного поворота. Свет в окне до позднего. Не геройствуйте, госпожа. Дом — домом, а живые люди иногда страшнее.

— Спасибо, Берт.

Он кивнул, нахлобучил шапку и ушёл.

Ная закрыла за ним дверь и тут же повернулась ко мне.

— Кто ходил ночью?

Я медленно выдохнула.

— Не знаю.

— А почему вы говорите шёпотом?

Я замерла.

Ная тоже.

Иногда человек слышит не то, что ему сказали, а то, что из сказанного торчит наружу. Ная была моложе меня, но не глупее. Она заметила и коврик посреди комнаты, и хлебные крошки на столе, и мою слишком быструю реакцию на стук.

— Госпожа, — произнесла она уже тише, — здесь кто-то есть?

Я могла соврать. Сказать про мышей, старый дом, ночь, нервы. Но если Ная пришла сюда из верности, она имела право хотя бы на часть правды. К тому же дети сами решат, показываться ей или нет.

Я приложила палец к губам, как вчера мальчик.

Ная побелела, но крик не издала. Только медленно кивнула.

— Не задавай вопросов вслух, — сказала я. — И не ходи к люку. Если захотят, сами выйдут. Если не захотят, мы ничего не видели.

Её глаза расширились.

— Они?

Я не ответила словами.

Ная прижала ладони к губам, но в её взгляде не было отвращения или злости. Только потрясение и жалость, которую она изо всех сил пыталась удержать при себе. Умница. Даже жалость может ранить, если сунуть её в лицо тому, кто привык прятаться.

— Что делать? — прошептала она.

— Сначала — навести порядок. Не ради красоты. Ради безопасности. Нужно закрыть окна, проверить заднюю дверь, найти все выходы и понять, что наверху.

При слове “наверху” под полом что-то тихо стукнуло.

Ная вздрогнула, но не вскрикнула.

Я повернулась к люку.

— Я помню, что ты не хотел, чтобы я поднималась. Но если здесь живут люди, мне нужно знать, не провалится ли крыша нам на голову. Я не буду трогать ваши вещи и не поведу туда чужих. Только посмотрю.

Тишина.

Потом половица приподнялась.

Мальчик не вылез. Только рука показалась из темноты и положила на пол маленький медный ключик. Не из моей связки. Другой. Тонкий, с обломанным ушком.

Ная беззвучно ахнула.

Я присела и взяла ключ.

— Это от верхней двери?

Рука исчезла.

Ответом стало два коротких стука.

Я не знала их языка, но поняла: да.

Мы с Наей переглянулись.

— Останься здесь, — сказала я. — У очага. И говори обычным голосом, если кто-то постучит. Не показывай, что боишься.

— А вы?

— Поднимусь наверх.

— Одна?

— Вдвоём мы будем шуметь сильнее.

Она хотела возразить, но посмотрела на люк и промолчала.

Лестница на второй этаж скрипела почти под каждой ступенью. Я шла медленно, держась за перила и проверяя доски носком. Маленький ключик в ладони казался тёплым, будто его долго сжимали. На середине лестницы я оглянулась. Ная стояла у очага, пытаясь делать вид, что поправляет поленья. Коврик у люка не двигался, но я знала: там слушают.

Наверху был узкий коридор с тремя дверями.

Первая оказалась пустой комнатой с провалившейся кроватью, двумя стульями и окном, заклеенным бумагой. Вторая — бывшей гостевой. Там пахло сухой тканью, и на полу лежали старые детские следы в пыли. Много следов. Маленькие босые ступни. Они шли от стены к окну, от окна к двери, потом исчезали у шкафа.

Я открыла шкаф.

Внутри висело одеяло.

Серое. Похожее на то, что я видела под полом.

За одеялом была не задняя стенка, а узкий ход между брёвнами. Ребёнок мог пролезть. Взрослая женщина — едва ли. Я посветила свечой внутрь и увидела на доске ещё один знак: три линии и полумесяц. Рядом кто-то неровно выцарапал букву. Не полное имя. Только “Л”.

Лёд прошёл по спине.

Не от ужаса. От того, что дом постепенно раскрывался не как развалина, а как место, где каждая щель служила чьему-то спасению. Или плену. Я пока не могла понять.

Третья дверь была заперта.

Медный ключик вошёл в замок.

Я повернула его, и за дверью тихо, почти жалобно щёлкнуло.

Комната оказалась детской.

Не такой, как в главном доме, где для будущих наследников заранее готовили резные колыбели, мягкие ковры и вышитые покрывала, хотя у меня так и не родился ребёнок, который бы там спал. Эта комната была бедной, неровной, собранной из того, что удалось найти: низкие лежанки вдоль стен,