Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— два разных носка, один серый, другой синий, оба слишком большие. Он сразу посмотрел на стол, и в этом взгляде было столько голода, что у меня внутри всё перевернулось. Но к еде он не кинулся. Подполз почти на четвереньках к лавке, спрятался за старшего и оттуда протянул руку.

Старший перехватил чашку первым.

Не для себя. Он подул на кашу, потрогал пальцем край, проверил, не горячая ли, и только потом передал девочке. Вторую отдал малышу. Себе взял третью, но есть не стал, пока младшие не сделали первые глотки.

Ная отвернулась к очагу и быстро провела рукавом по глазам.

Я не стала ей делать замечание. У самой горло было тугим.

Малыш ел неправильно — слишком быстро и одновременно слишком осторожно, будто боялся, что чашку отнимут. Он прятал куски хлеба в рукав. Один, второй, третий. Даже когда я положила рядом ещё, он всё равно прятал. Ная тихо поставила возле него маленькую тряпицу.

— Можно сюда, — сказала она. — Чтобы не крошилось в рукаве.

Малыш застыл.

Старший поднял на неё взгляд.

Ная не двинулась. Просто оставила тряпицу и отступила.

Прошла почти минута, прежде чем малыш осторожно достал из рукава хлеб и переложил на тряпицу. Потом накрыл сверху ладонью, явно давая понять, что это его.

— Конечно, твоё, — сказала я. — Никто не заберёт.

Он посмотрел на меня из-под спутанной чёлки.

В его глазах не было доверия. Пока нет. Но он хотя бы не спрятался обратно.

— Мне нужно как-то к вам обращаться, — сказала я спустя время, когда чашки опустели наполовину. — Я не буду спрашивать настоящие имена, если вы не хотите. Можно я пока буду говорить “старший”, “синяя шаль” и “малыш”? Или это глупо?

Девочка моргнула.

Малыш спрятался за чашкой.

Старший смотрел на меня внимательно. Потом, к моему удивлению, потянулся к столу, где лежали деревянные ложки, и положил перед собой одну. Рядом с девочкой — вторую. Перед малышом — третью. Потом взял крошку хлеба и поставил её отдельно, у края стола.

Четвёртый.

Я не стала смотреть на люк, хотя очень хотелось.

— Он не выйдет? — спросила я.

Старший покачал головой.

— Боится?

Молчание.

Девочка вдруг очень тихо стукнула ногтем по чашке. Один раз. Старший бросил на неё быстрый взгляд. Не сердитый, а предупреждающий. Она опустила глаза.

Я поняла: не только боится. С четвёртым что-то было иначе. И давить нельзя.

— Хорошо, — сказала я. — Для него тоже будет еда. Отнесёте сами.

Старший кивнул.

Это был первый настоящий ответ, который он дал мне не вынужденно, не из страха, а потому, что решил.

После еды дети не ушли сразу.

Это было маленькой победой, но я старалась не показывать, насколько она для меня важна. Малыш устроился под столом, прижав к себе тряпицу с хлебом. Девочка села у очага, но не близко, а так, чтобы видеть и дверь, и люк. Старший стоял у стойки, словно охранял всех сразу, хотя сам едва держался на ногах от усталости.

— Нужно принести ещё воды, — сказала Ная.

Девочка вздрогнула от обычной фразы — не громкой даже, просто неожиданной.

Ная сразу понизила голос.

— Я тихо. Ведро стоит на кухне.

Девочка не смотрела на неё. Зато её пальцы вцепились в край шали.

Я подошла к двери за ведром сама.

— Я схожу.

Старший тут же шагнул к люку.

— Нет, — сказала я мягко. — Не уходите. Я буду во дворе. Ная останется здесь. Дверь открытой не оставлю. Если что-то услышите — один стук, и я вернусь.

Он смотрел на меня так, будто пытался понять, можно ли верить взрослой женщине, которая сама вчера осталась без дома, а сегодня уже обещает защищать чужих детей. Возможно, он считал меня слишком слабой. Возможно, слишком странной. Я бы на его месте тоже не спешила верить.

Тогда я достала из кармана связку ключей и положила её на стол.

Ная ахнула.

— Госпожа…

— Я во двор, не дальше. Ключи здесь. Дверь изнутри закроешь на засов. Если кто-то придёт, не открывай без меня.

Старший посмотрел на ключи.

На лице у него впервые появилось нечто похожее на удивление.

Ключи в доме — власть. Вчера я поняла это в зале Совета. Сегодня поняла ещё яснее. Тот, у кого ключи, решает, кого впустить, кого выгнать, кого спрятать. Я оставляла их на столе не детям и даже не Нае, а самому дому: смотри, я не собираюсь запирать вас своим страхом.

У колодца я пробыла недолго, но успела рассмотреть двор лучше. За домом тянулся небольшой участок, занесённый снегом. У забора стояли старые ящики, у навеса — мои сундуки и мешки. Дальше начинались рябины, а за ними лес. Там, где вчера утром я видела знак на косяке, снег был истоптан. Не свежо, но заметно. Кто-то подходил к задней двери не один раз.

Когда я вернулась, в комнате было тихо.

Слишком тихо.

Я поставила ведро у кухни и сразу посмотрела на люк. Закрыт. На столе ключи. Ная стояла у очага неподвижно, с таким видом, будто боится пошевелиться. Старший мальчик был на месте, у стойки. Девочка — у огня. Малыша под столом не было.

— Где он? — спросила я.

Старший напрягся.

Ная быстро сказала:

— Он там. Только… спрятался.

Я опустилась на корточки и заглянула под стол.

Малыш сидел в самом дальнем углу, прижимая к себе не только тряпицу с хлебом, но и мою деревянную шкатулку с письмами тётки. Видимо, он вытащил её из приоткрытого сундука, пока Ная отвернулась. Шкатулка была ему велика, он едва удерживал её обеими руками, но выражение лица у него было такое упрямое, будто он готов сидеть там до ночи.

— Это моё, — сказала я.

Он сжался.

Старший шагнул вперёд, будто хотел принять вину на себя.

— Но я не ругаюсь, — добавила я. — Просто говорю. Это моя шкатулка. Там письма от моей тётки. Они мне дороги.

Малыш смотрел исподлобья.

— Ты можешь посмотреть её вместе со мной, — сказала я. — А потом положим обратно. Договорились?

Конечно, он не ответил. Но шкатулку к себе прижал крепче.

Я села прямо на пол, на расстоянии вытянутой руки. Не полезла под стол, не потянула. Просто села, хотя платье тут же собрало пыль.

— Знаешь, когда я была маленькой, я тоже прятала вещи. У тётки был дом