Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

требует предъявить письменное распоряжение с печатью альфы, прежде чем впустить представителей Совета в закрытые помещения старой земли.

Лиор замер.

— Я…

— Не записывать, — сказал Варон.

— Тогда вы пришли без печати альфы?

— Печать Совета достаточна.

— Для главного дома, складов, дорог, сторожевых постов — возможно. Для старого чайного дома, который сам выбирает хозяев, как мне вчера объяснили, — нет.

Я сама удивилась, как уверенно прозвучала. Внутри всё было иначе: страх, злость, обида и острое понимание, что один неверный шаг — и под полом найдут детей. Но иногда голос должен идти впереди женщины, если сама женщина ещё не успела стать достаточно сильной.

Варон приблизился. Он был выше меня, старше, влиятельнее. За ним стояли Совет, чужие правила и годы привычки повелевать теми, кто слабее. Но между нами был порог, старые ключи и дети, которые молчали так страшно, что отступить я не могла.

— Ты не понимаешь, что укрываешь, — сказал он тихо.

— А вы понимаете?

— Дети с такими печатями не должны жить без контроля.

— Дети с такими печатями не должны жить под полом.

Эта фраза вырвалась прежде, чем я успела её удержать.

В комнате всё остановилось.

Ная прикрыла глаза. Лиор поднял голову. Свидетели переглянулись. Варон смотрел на меня неподвижно, и в его лице впервые появилась настоящая злость.

Я поняла: он не просто догадался. Он получил подтверждение из моих уст.

Глупо, Мира. Слишком быстро. Слишком больно попала — и себя выдала.

Но сказанного уже не вернуть.

— Значит, ты признаёшь, что они здесь, — произнёс Варон.

— Я признаю, что в этом доме есть следы того, как кто-то обращался с детьми. Царапины на дверях. Счётные отметки на стенах. Детские вещи в закрытых комнатах. И если Совет так уверен в своей заботе, пусть сначала объяснит, почему чайный дом много лет считался пустым.

— Не тебе задавать вопросы Совету.

— А кому? Тем, кто под полом боялся дышать?

Снизу раздался едва заметный звук. Не стук. Скорее сорвавшийся вдох.

Варон услышал.

Его взгляд опустился к коврику.

Я резко сделала шаг в сторону, будто собиралась поправить скатерть на столе, и закрыла линию взгляда. Поздно. Он уже понял.

— Отойти, — сказал он.

— Нет.

Одно простое слово. Без красивой речи. Без доказательств. Но оно встало между Вароном и ковриком крепче, чем я ожидала.

Он медленно поднял посох.

Ная шагнула вперёд.

— Госпожа…

— Стой там, — сказала я, не глядя на неё.

— Мира, — произнёс Варон, и в его голосе стало опасно мягко. — Последний раз предлагаю не усугублять своё положение. Брачный союз расторгнут. Ты лишена места в ближнем круге. У тебя нет родовой поддержки, нет детей, нет мужа, нет права вмешиваться в дела стаи. Если сейчас добровольно передашь волчат, Совет учтёт твою растерянность после развода.

После развода.

Как удобно. Всё, что женщина делает после удара, можно назвать растерянностью. Всё, что говорит, — болью. Всё, что защищает, — попыткой удержать хоть что-то.

Я выпрямилась.

— Моё положение уже усугубили вчера. Дальше мне, кажется, нечего терять.

— Ошибаешься.

Дверь под лестницей тихо звякнула.

Не от прикосновения. Сама.

Варон резко повернул голову. Железная пластина с полумесяцем стала светлее, будто изнутри по ней прошёл слабый лунный отблеск. Слишком слабый, чтобы назвать это открытой силой, но достаточно заметный, чтобы все в комнате перестали делать вид, будто старые стены ничего не значат.

Лиор прошептал:

— Порог принял отказ.

Варон бросил на него такой взгляд, что писарь тут же опустил глаза.

Но я услышала.

Порог принял отказ.

Значит, я не придумала. Дом и правда отвечал.

— Запишите это, Лиор, — сказала я.

Писарь побледнел.

— Что именно?

— Что хозяйка чайного дома отказала Совету в доступе без печати альфы, и порог принял отказ.

— Не смей, — сказал Варон.

Лиор смотрел то на меня, то на старейшину. Его рука дрожала. А потом он всё-таки провёл стержнем по дощечке. Коротко. Быстро. Но записал.

Варон побелел от ярости.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но не сегодня.

Он резко развернулся к свидетелям.

— Осмотреть первый этаж.

Один из мужчин двинулся к кухне. Второй — к стойке. Я не стала мешать: там не было ничего, что могло их привести к детям, если они не станут отодвигать коврик. Ная стояла у очага, бледная, но удивительно собранная. Я видела, как её пальцы сжаты на фартуке, но она не плакала и не дрожала. Не зря пришла.

Стражники открыли шкаф, заглянули в кладовую, осмотрели полки, подняли крышку сундука, где лежали мои вещи. Один из них хотел потрогать шкатулку с письмами тётки, но я сказала:

— Личные письма к делу не относятся.

Он посмотрел на Варона.

Тот коротко кивнул: оставить.

Значит, они искали не бумаги.

Они искали детей.

Когда один из свидетелей подошёл к коврику, дом скрипнул снова. Не громко. Но он остановился.

— Там половица гуляет, — сказала я. — Вчера чуть не провалилась. Если хотите сломать мне единственный пол, сначала принесите распоряжение о починке.

Свидетель отвёл взгляд.

Варон молчал. Он понимал, что силой сейчас не возьмёт. Не потому, что жалел меня. Потому что при Лиоре, при свидетелях, при ожившем пороге старого дома любое грубое действие станет записью. А записи иногда живут дольше старейшин.

Осмотр длился недолго, но я успела устать так, будто стояла весь день на морозе.

Наконец Варон вернулся к двери.

— До утра ты получишь распоряжение.

— С чьей печатью?

— С печатью Совета.

— Тогда ответ будет тот же.

Его лицо стало почти спокойным. И это мне не понравилось больше злости.

— С печатью альфы, Мира.

На миг в комнате стало трудно дышать.

Рейнар.

Если Совет заставит его поставить печать, что он сделает? Подпишет, не зная, что за дети в доме? Подпишет, зная? Приедет сам? Поверит Варону? Поверит мне? После вчерашнего я уже не могла уверенно ответить ни на один из этих вопросов.

Варон увидел, что попал.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь использовать его против Совета? — спросил он почти ласково. — Напрасно. Альфа отвечает за стаю. А волчата, найденные без рода и записи, принадлежат стае раньше, чем любой женщине, которая решила поиграть в хозяйку.

Я шагнула ближе.

— Не называйте детей вещью, которую можно присвоить.

— Я называю закон.

— Закон, который заставляет их молчать?

Он не