Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Он не кивнул.

Упрямый.

— Понял? — повторила я строже.

Только тогда он кивнул. Нехотя.

Ночь мы почти не спали.

Ная устроилась на лавке у очага, я — в кресле, но каждые полчаса кто-нибудь из нас вставал проверить дверь, окна, огонь. Под полом иногда шуршали дети. Один раз девочка тихо постучала два раза — можно — и вышла за водой. Я сделала вид, что сплю, хотя видела, как она босиком подошла к столу, взяла чашку и задержалась у очага, подставив руки теплу. Она стояла так долго, что мне захотелось подняться и укутать её. Но я не двинулась. Доверие нельзя хватать руками.

Под утро мне всё-таки удалось забыться.

Разбудил меня не стук.

Тишина.

Та самая, которая появляется перед бедой.

Я открыла глаза. В окнах уже серел рассвет. Огонь опустился до углей. Ная спала сидя, уронив голову на плечо. Дом не скрипел. Не стонал под ветром. Даже вывеска над крыльцом молчала.

А потом далеко на дороге завыл волк.

Не протяжно, не по-звериному. Сигнально.

У Наи глаза распахнулись сразу.

— Едут, — прошептала она.

Я поднялась.

Под полом раздались быстрые движения. Старший уже будил младших. Девочка, наверное, закрывала уши. Малыш прятал банку. Четвёртый дышал в темноте.

Я умылась ледяной водой, заплела волосы как смогла, надела тёмное платье и поверх — старую синюю шаль, оставшуюся у девочки? Нет, ту я ей отдала. На плечи легла другая, серая, найденная в кладовой. Она пахла домом, пылью и немного дымом.

Когда первые сани показались у рябин, я уже стояла у двери.

Варон приехал не один.

С ним были Лиор, двое вчерашних свидетелей, трое стражников с серыми повязками и Селеста. Она сидела в санях сбоку, укутанная в светлый мех, и даже издалека выглядела так, будто это утро принадлежало ей.

Но не она заставила меня сжать пальцы.

За вторыми санями шёл Рейнар.

Не ехал. Шёл пешком по снегу, в тёмном плаще, без шапки, с непокрытой головой и лицом, на котором не было ни вчерашней каменной отстранённости, ни холодной власти зала Совета. Он смотрел на чайный дом так, будто увидел его впервые.

А потом поднял глаза на меня.

Между нами было крыльцо, заснеженный двор, вчерашний развод и дети под полом.

Варон поднялся первым.

— Мы вернулись с печатью альфы.

Рейнар всё ещё смотрел на меня.

— Мира, — сказал он.

Селеста чуть повернула голову к нему.

Я не ответила ему. Не здесь. Не при них.

— Покажите распоряжение, — сказала я.

Лиор подошёл с дощечкой и свитком. Печать была настоящей. Чёрный воск, знак Рейнара, глубокий оттиск когтя. Я узнала бы его из тысячи. Сколько раз видела на договорах, письмах, приказах.

Внизу под полом кто-то тихо стукнул.

Три раза.

Опасность.

Я приняла свиток, но не отступила с порога.

— Здесь написано, что Совет имеет право войти в дом для сверки родовых печатей, — сказала я, пробежав глазами строки. — Здесь не написано, что детей можно забрать.

Варон резко посмотрел на Лиора.

Писарь побледнел.

Рейнар перевёл взгляд на старейшину.

— Забрать? — спросил он.

Голос у него стал ниже.

Селеста быстро вмешалась:

— Рейнар, речь о безопасности стаи. Если там действительно волчата без записи…

— Я спросил не тебя.

Она замолчала.

Не резко. Не униженно. Но впервые при мне Рейнар оборвал её так, как вчера оборвал меня в зале. И я не почувствовала удовлетворения. Только ещё большую усталость. Потому что теперь поздно было радоваться его справедливости.

Варон склонил голову.

— Альфа, дети с неизвестными печатями не могут оставаться здесь. Совет обязан провести полную сверку и решить, куда их определить.

— Я не подписывал приказ забирать детей, — сказал Рейнар.

— Но подписали вход.

— Вход — да.

Его взгляд вернулся ко мне.

В нём был вопрос. Не приказ. Не требование. Вопрос, который он, возможно, должен был задать ещё вчера: что здесь происходит?

Я сжала свиток.

— Ты знаешь о них?

Рейнар не понял сразу.

— О ком?

Я смотрела внимательно. Слишком внимательно, чтобы он мог легко солгать. Он нахмурился, перевёл взгляд с меня на Варона, потом на Селесту. На её лице не дрогнул ни один мускул.

— Мира, — сказал Рейнар медленно, — о ком ты говоришь?

Если он лгал, то делал это безупречно.

Но под полом дети не поверят лицу взрослого мужчины. Особенно альфы.

Я отступила на шаг.

— Входите. Но только ты, Лиор и Варон. Селеста останется за порогом.

— Мира, — возмутилась она, — я представляю…

— Ты не представляешь здесь ничего, — сказала я. — Этот порог тебя не принимал.

Её лицо стало белым.

Варон хотел возразить, но Рейнар поднял руку.

— Селеста останется.

Она посмотрела на него так, словно он ударил её при всех. Но промолчала.

Рейнар вошёл первым.

Дом встретил его тишиной.

Ни скрипа, ни треска, ни того глубокого вздоха, с которым реагировал на Варона. Только тишина. И от этой тишины мне стало ещё тревожнее. Старые дома, наверное, тоже умели ждать.

Рейнар остановился посреди комнаты. Его взгляд прошёл по очагу, стойке, чашкам, сундукам, зацепился за верёвки на ставнях, за скатерть у окна, за коврик на полу. Он видел всё. Всегда видел. В этом была его сила и моя беда.

— Где? — спросил он тихо.

Я не ответила.

Вместо меня ответил дом.

Под половицей раздался слабый шорох.

Рейнар застыл.

Варон сделал шаг к люку, но я мгновенно оказалась перед ним.

— Нет. Не вы.

— Мира…

— Не вы, — повторила я.

Рейнар медленно повернул голову к старейшине.

— Отойдите.

Варон сжал губы, но отступил.

Я присела у коврика. Ная стояла у очага, белая как полотно. Лиор держал дощечку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Рейнар не двигался.

— Это я, — сказала я в пол. — Только я. Они вошли, но стоят далеко. Я не позволю им трогать вас.

Тишина.

Потом половица сдвинулась.

Старший поднялся первым.

Как всегда.

Он вылез на пол, встал босыми ногами на доски и сразу заслонил люк собой. Худой, серый от недосыпа, с прямой спиной, с глазами взрослого, которому слишком рано пришлось стать стеной.

Рейнар смотрел на него.

И весь воздух в комнате изменился.

Я ждала узнавания. Вины. Ужаса. Хоть чего-то. Но лицо Рейнара стало непроницаемым. Только пальцы на правой руке медленно согнулись, будто он удерживал себя от движения.