Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

На её лице появилось лёгкое огорчение, будто я оказалась неблагодарной.

— Честнее? Хорошо. Рейнар зол. Совет зол. Варон унижен. Дом проснулся, хотя не должен был. А ты оказалась посреди всего этого, не понимая, насколько опасны те, кого ты защищаешь.

Сзади Ная очень тихо поставила миску на стол. Девочка под полом, наверное, снова закрыла уши. Я почти физически почувствовала её страх.

— Опасны дети? — спросила я.

— Волчата с незакрытыми печатями. С ранним оборотом. Без привязки к роду. Без послушания старшим. Ты видела сама, что случилось с младшим при виде Рейнара.

— Я видела испуганного ребёнка.

— Пока — ребёнка. Но страх у волков не всегда остаётся страхом. Иногда он становится зубами.

Она сказала это мягко, почти печально. Так можно было бы сказать о плохой погоде или треснувшей чашке. И от этой мягкости мне стало противнее, чем от прямой угрозы Варона.

— Спасибо за заботу, — сказала я. — Дальше я сама.

Селеста посмотрела через моё плечо.

— Ты даже не впустишь меня?

— Нет.

— А Рейнар знает, как ты распоряжаешься его запретом?

— Рейнар сказал, что вернётся только с разрешения хозяйки. Я хозяйка.

В её глазах вспыхнуло что-то острое.

Вот это было важно. Не волчата, не покрывала, не помощь. Мои слова задели её именно там, где болело. Рейнар при всех оставил её за порогом. Теперь я произнесла то же самое.

— Хозяйка, — повторила она. — Как быстро ты освоилась.

— Приходится. Дом сам себя не согреет.

— Старые дома редко греют бесплатно.

— И что он возьмёт с меня, по-твоему?

Селеста улыбнулась.

— Ты сама поймёшь. Когда начнёшь слышать не только детей.

Она протянула корзину.

— Возьми хотя бы это. Там хлеб, яблоки, ткань. Не надо делать волчат заложниками своей гордости.

Я не хотела брать ничего из её рук. Но слово “хлеб” прозвучало слишком сильно. У нас были мука, крупа, немного яблок от Берта, но детей четверо, Ная тоже ест, я тоже. Гордость не кормит малышей. А если я откажусь, Селеста потом скажет Рейнару, Совету или всей стае, что я морю детей холодом и пустыми полками. Она уже сейчас была готова к такой фразе. Видела её в глазах.

Я взяла корзину.

— Спасибо. Теперь можешь ехать.

Она не отпустила ручку сразу. Наши пальцы на мгновение оказались рядом — мои в муке и мелких ожогах от печи, её в мягких перчатках тонкой выделки.

— Не открывай старую печать, Мира.

Я не шелохнулась.

Селеста продолжала улыбаться.

— Дом показывает красивые вещи тем, кому хочет понравиться. Но не всё, что лежит в старых нишах, должно возвращаться к жизни.

Значит, она знала.

Не просто догадывалась, что печать есть в доме. Знала, что дом мог показать её мне.

— Какую печать? — спросила я.

— Ты умная женщина. Не порть это притворством.

— А ты слишком уверенно говоришь о вещах в доме, куда тебя не приняли.

Её пальцы на ручке корзины сжались сильнее. Потом она отпустила.

— Я была здесь раньше.

Я смотрела на неё, не отводя глаз.

— Когда?

— До тебя.

— До передачи дома?

— До развода.

Снег тихо шуршал за её спиной. Тётка Марна возилась у саней, делая вид, что не слушает. Возница смотрел куда-то в сторону леса. Всё вокруг было обычным, зимним, почти мирным, а на моём пороге стояла женщина, которая только что призналась, что приходила в дом с детьми до того, как я вообще получила ключи.

— Зачем?

— Совет посылал посмотреть, можно ли привести дом в порядок для тебя, — сказала она слишком быстро. — Рейнар хотел, чтобы ты не оказалась в совсем пустом месте.

Ложь была аккуратной. Почти правдоподобной. Если бы я не помнила, что в первую ночь здесь уже были сухие дрова, свечи, верёвка и дети, знавшие, где нельзя ходить.

— Как заботливо.

— Он заботился о тебе больше, чем ты думаешь.

— Не произноси это так, будто имеешь право объяснять мне моего бывшего мужа.

Селеста впервые не нашлась сразу.

Я увидела, как у неё дрогнуло веко.

— Бывшего, — мягко напомнила она. — Именно. Бывшего. Не забывай это, когда начнёшь считать, что он снова смотрит на тебя как раньше. Рейнар может жалеть. Может злиться. Может защищать то, что считает своим долгом. Но жалость альфы — не любовь.

Удар был точный. И она знала.

Боль шевельнулась, но я удержала лицо.

— Ты приехала напомнить мне о разводе или всё-таки привезла яблоки?

— Я приехала предупредить. Дети опасны. Дом опасен. Старая печать особенно опасна. Если ты попытаешься поднять её против Совета, то потеряешь не только этот дом.

— Что ещё я могу потерять, Селеста? Имя уже потеряла. Мужа тоже. Место — вчера при всех. Репутацию ты, кажется, активно помогаешь мне добить. Остались только старые стены, Ная, пара сундуков и дети, которых вы почему-то очень хотите от меня отодвинуть.

— Не от тебя. От беды.

— Беда у них уже была. И она очень хорошо знает дорогу к этому крыльцу.

Она поняла.

Не по словам. По тому, как посмотрела на меня. Быстро, холодно, с лёгкой тенью неприязни, которая впервые прорвалась сквозь мягкость.

— Ты думаешь, они боятся меня? — спросила она.

Я ничего не ответила.

Снизу, под полом, раздался едва слышный звук.

Не стук. Сдавленный, почти беззвучный вздох.

Селеста услышала.

Её взгляд медленно опустился к полу у моих ног.

И в этот миг я поняла: да. Боятся.

Не просто не любят. Не просто узнают. Боятся так, что даже её голос заставляет их забывать наши маленькие договорённости о тишине.

— Уезжай, — сказала я.

— Мира…

— Уезжай.

Она снова улыбнулась, но улыбка вышла тонкой.

— Ты пожалеешь, что выбрала их сторону, не узнав, кто они.

— А ты пожалеешь, если ещё раз приедешь к моему дому без разрешения.

Тётка Марна охнула где-то у саней. Возница поднял голову. Селеста стояла очень прямо, и только румянец на щеках выдавал, что я всё-таки задела её при свидетелях.

— Твой дом? — переспросила она.

За моей спиной, в глубине чайного дома, тихо скрипнула стойка.

Полумесяц на вывеске над крыльцом вдруг звякнул, хотя ветра почти не было.

Я не обернулась.

— Мой дом, — сказала я. — Порог принял.

Селеста сделала