Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

На этот раз нить лопнула.

Без громкого звука. Просто распалась в пальцах на сухую чёрную пыль и один серебряный волосок, который тут же свернулся, как мёртвая травинка.

Ран бросился к старшему.

Тот упал на колени, обнял волчонка за шею, прижал к себе, и я увидела, что он сам дрожит с головы до ног. Два ребёнка посреди снега: один в человеческом облике, другой в зверином, оба напуганные, оба слишком долго вынужденные быть сильнее, чем могут.

Селеста сделала шаг к ним.

С дороги раздался мужской голос:

— Госпожа, остановитесь.

Из-за рябин вышел воин Рейнара. Не из серых повязок Совета — в тёмном плаще ближней стражи альфы. Я не знала его имени, но видела раньше у ворот главного дома. Он держался на расстоянии, как я велела, но рука у него лежала на рукояти меча.

Селеста медленно повернула к нему лицо.

— Вы следите за мной?

— Я охраняю границу тропы по приказу альфы.

— Я не нарушала границу.

— Вы стоите у дома, куда вам велели не приходить без разрешения хозяйки.

Хозяйки.

Он сказал это спокойно, без насмешки, и Селеста услышала.

Её лицо стало таким холодным, что снег вокруг будто потерял белизну.

— Передайте Рейнару, — произнесла она, — что его бывшая жена только что едва не пострадала из-за дикого волчонка.

— Передам, что волчонка нашли у задней стороны дома с чёрной нитью на шее, — ответил воин.

Я впервые за всё утро посмотрела на него с настоящей благодарностью.

Селеста тоже поняла, что свидетеля уже не сделать слепым.

Она отступила. Не торопясь. Даже сейчас не побежала, не сорвалась, не потеряла достоинство. Сильная женщина. Опасная именно этим: она умела уходить так, будто сама решила закончить разговор.

— Ты ещё пожалеешь, Мира, — сказала она.

— Сначала пусть пожалеют те, кто запирал детей.

Она ничего не ответила.

Через несколько минут светлая фигура исчезла между деревьями.

И только тогда я поняла, что стою на коленях в снегу, без шали, с замёрзшими руками, а старший всё ещё держит Рана так крепко, будто боится: отпустит — и тот снова растворится в лесу.

— В дом, — сказала я. — Быстро. Оба.

Старший не спорил. Он поднялся, но Ран не пошёл. Серый волчонок прижался к земле, прижимая уши, и смотрел на крыльцо. На дверь. На меня. На старшего. Он хотел вернуться и боялся войти.

Я протянула руку.

— Ран, — сказала я тихо, пробуя имя. — Дом открыт.

Его уши дрогнули.

Я не стала подходить. Просто держала ладонь раскрытой, как тогда, когда пыталась не спугнуть малыша с его банкой.

— Тебя никто не потащит. Сам.

Он смотрел на мою руку долго.

Потом сделал шаг.

Ещё один.

Когда он подошёл, я почувствовала, как холодный мокрый нос коснулся моих пальцев. Легко. Почти невесомо. А потом Ран вдруг ткнулся мордой в мою ладонь и застыл.

Не доверился. Нет. До доверия было далеко.

Но выбрал мою руку вместо чёрной нити.

Этого хватило, чтобы я едва не расплакалась прямо в снегу.

В доме Ная уже держала у двери старое покрывало. Девочка стояла за её спиной, бледная, с зажатыми у груди руками. Малыш выглядывал из-под стола, прижимая к себе банку и лоскутного медведя. Когда Ран вошёл, он не бросился к очагу. Он остановился у порога, будто не был уверен, что имеет право переступить.

Дом решил за него.

Под порогом тихо щёлкнуло. На доске, где вчера я не замечала ничего, проступил слабый знак: маленькая звезда рядом с полумесяцем.

Ран опустил голову и вошёл.

Старший закрыл за ним дверь.

Ная завернула меня в другое покрывало, ругаясь шёпотом так, чтобы не пугать детей. Я села у очага, зубы стучали от холода, но внутри было странно горячо. Ран лежал у стены в зверином облике, укрыв морду лапами. Старший сидел рядом. Девочка подползла ближе к ним, но не касалась. Малыш всё же вылез из-под стола и поставил рядом с Раном свою жестяную банку.

Не отдал. Просто поставил рядом.

Это было почти чудом.

Через час Ран сменил облик.

Я не видела самого перехода. Старший закрыл его покрывалом, девочка отвернулась, Ная тоже. Я смотрела в огонь, потому что поняла: некоторые вещи дети должны переживать без чужих глаз. Когда покрывало зашевелилось, у стены сидел уже не волчонок, а мальчик лет пяти или шести. Худой, с серыми спутанными волосами, белым пятном на груди — теперь уже не шерстью, а светлой прядью на коже у ключицы, где темнел знакомый лунный знак. Глаза у него были те же. Испуганные. Очень тихие.

Он не говорил.

Но когда Ная подала ему чашку с тёплой водой и кусочек лепёшки, он взял сам.

Старший смотрел на него так, будто боялся моргнуть.

— Ран, — сказала я, не приближаясь. — Теперь я знаю твоё имя.

Он поднял глаза.

Не улыбнулся. Не кивнул.

Но пальцы на чашке разжались чуть-чуть.

После этого дом действительно начал оживать.

Не сразу и не красиво, как в сказках, где стоит взмахнуть рукой — и пыль исчезает, окна сияют, а в очаге пляшет весёлый огонь. Нет. Наше оживание пахло мокрой шерстью, подгоревшей лепёшкой, золой, сырыми половицами и холодной водой из колодца. Оно шло через кашель Наи от пыли, через мои замёрзшие колени, через старшего, который наконец позволил себе сесть не у самого люка, а у края лавки, через девочку, которая не закрыла уши, когда на улице хлопнула ставня.

К полудню мы поставили самовар.

Он долго сопротивлялся: кряхтел, шипел, выпускал тонкие струйки пара не там, где надо, и Ная заявила, что у него характер хуже, чем у Берта. Малыш под столом тихо хмыкнул. Совсем тихо, почти случайно, но мы обе услышали. Ная замерла с тряпкой в руке, а я так резко посмотрела в чашку, будто там было что-то важное, лишь бы не спугнуть этот первый почти-смех.

— Вот видишь, — сказала Ная самовару, продолжая тереть его бок, — над тобой уже смеются. Так что веди себя прилично.

Малыш спрятал лицо за банкой.

Но плечи у него дрогнули ещё раз.

Ран сидел ближе к двери под лестницей и всё время прислушивался. Он не ел с жадностью, как малыш. Не проверял всё, как старший. Не вздрагивал от звуков, как девочка. Он словно всё ещё был