Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Не испуганно. Скорее осторожно. Она знала, когда старые слова становятся не просто словами.

— Хорошо, — сказала она. — Наслаждайся своей победой. Только помни: порог защищает тех, кого признаёт, но не прощает тех, кто открывает чужие печати не своей кровью.

Слово “кровь” прозвучало некрасиво. Резко. Не в духе её обычной мягкости. Я невольно вспомнила серебряную печать в серой ткани, тёплую под пальцами малыша, и слабое свечение на его груди.

— Что это значит?

— Спроси у своего дома.

Она спустилась с крыльца.

Я не закрыла дверь, пока сани не развернулись. Селеста не оглянулась, но я видела, как тётка Марна украдкой перекрестила пальцы старым жестом стаи, когда проезжала мимо рябины. Возница стегнул лошадь, бубенчики снова зазвенели легко и красиво, будто ничего страшного не случилось.

Только когда звук растворился за поворотом, я закрыла дверь.

И сразу услышала три быстрых стука под полом.

Опасность.

— Она уехала, — сказала я. — Уже уехала.

Люк открылся почти сразу. Старший вылез первым, но не встал. Остался на коленях у края, оглядывая дверь, окна, мои руки, корзину на полу. Его лицо было серым.

— Не трогай, — сказала я, когда он посмотрел на корзину. — Сначала проверю.

Ная подошла с ножом, аккуратно развязала ткань. В корзине и правда были хлеб, яблоки, кусок плотной ткани, две пары детских носков и небольшое покрывало. Всё хорошее. Всё нужное. Оттого ещё неприятнее.

— Может, выбросить? — спросила Ная.

Малыш в люке тихо всхлипнул. Он услышал про хлеб.

— Нет, — сказала я. — Не будем выбрасывать еду. Но сначала посмотрим.

Мы перебрали всё на столе. Хлеб был свежий, яблоки крепкие, ткань чистая, носки тёплые. В покрывале ничего не было. Я уже почти выдохнула, когда Ная подняла одну пару носков и из неё выпало маленькое кольцо из чёрной нити с серебряным волоском.

Такое же, как я нашла на ступени в первую ночь.

Старший резко отшатнулся.

Девочка, выглянувшая из люка, зажала уши и зажмурилась.

Малыш исчез вниз так быстро, что ударился о край.

— Что это? — спросила Ная.

Я взяла кольцо кончиком ножа, не руками. Оно не было мокрым, не было холодным. Просто лежало на столе, маленькое, почти невинное, но дети смотрели на него так, будто перед ними живая змея.

Старший поднял на меня глаза.

Потом медленно показал на кольцо, на свою грудь и на дверь под лестницей.

— Этим закрывали печати? — спросила я.

Он не кивнул.

Он дрожал.

Я впервые увидела, что дрожит именно старший. Тот, кто заслонял остальных от Совета, от Рейнара, от меня в первые минуты, от всего мира. Сейчас у него дрожали пальцы, и он не мог их спрятать.

— Ная, — сказала я, — убери корзину от люка. Хлеб оставь на столе. Нитку — в банку.

— В какую?

Я огляделась и увидела пустую жестяную банку на полке. Не ту, что у малыша. Другую. Ная быстро принесла её, открыла. Я стряхнула туда кольцо с ножа, закрыла крышку и поставила банку на самый дальний край стойки.

Пол под ногами едва заметно потеплел.

Дом одобрил.

Старший всё ещё смотрел на банку.

— Она использовала это раньше? — спросила я.

Он молчал.

Тогда из люка поднялась девочка.

Медленно. Бледная, с зажатыми у груди руками. Она смотрела не на меня — на дверь, за которой уехала Селеста. Потом подошла к столу, взяла кусочек угля, которым старший вчера писал “Не он”, и на краю старой скатерти нарисовала светлую фигуру. Длинное платье. Волосы. Рядом — четыре маленьких знака: клык, лист, капля, звезда.

Потом девочка перечеркнула не главный дом.

Она перечеркнула фигуру женщины.

Малыш внизу тихо заскулил.

Старший резко отнял у девочки уголь, но было поздно.

Я уже увидела.

Я присела перед ней.

— Это Селеста?

Девочка не кивнула. Она просто подняла обе руки к ушам и закрыла их так крепко, что костяшки побелели.

Всё стало на место не полностью, но достаточно, чтобы мне захотелось выйти на дорогу и догнать светлые сани.

Не Рейнар.

Не он.

Она.

Возможно, дети боялись альфу потому, что его именем прикрывались. Его печатью открывали двери. Его властью грозили. Но приходила к ним женщина в светлом платье. Женщина, которая знала про старую печать. Женщина, которая вложила в детские носки чёрную нить.

Ная прошептала:

— Госпожа, что теперь?

Я смотрела на детский рисунок и думала о Рейнаре. О том, что Селеста сейчас вернётся в главный дом раньше любого моего слова. О том, что она успеет улыбнуться, рассказать свою версию, поставить себя рядом с ним, как вчера в зале Совета. О том, что если я сама поеду к нему, дети решат, что я привела альфу. Если не поеду — она опередит меня.

И снова не было хорошего выбора.

Только тот, после которого можно смотреть детям в глаза.

Я поднялась и взяла серый футляр из ящика под стойкой.

Старший сразу напрягся.

— Я не открою печать, — сказала я. — Но Рейнар должен увидеть чёрную нить. И узнать, что Селеста была здесь до меня.

Старший схватил меня за рукав.

Первый раз не двумя пальцами, не осторожно. Крепко.

Я посмотрела на его руку. Потом на лицо.

— Не звать его сюда? — спросила я.

Он кивнул резко.

— Тогда я не позову. Но мне нужно передать ему так, чтобы узнал только он.

Ная вдруг сказала:

— Берт.

Я повернулась к ней.

— Что?

— Берт ездит к мельнице, к сторожам на границе и в главный дом с мукой. Его не остановят так, как остановят меня. И он умеет молчать.

Старший не отпустил мой рукав, но задумался.

— Берт помогал нам, — сказала я ему. — Привозил дрова. Предупреждал о Совете. Он не трогал люк, хотя, думаю, давно понял, что здесь не только мы с Наей.

Старший медленно разжал пальцы.

— Я не буду писать о вас, — сказала я. — Только о том, что Селеста оставила здесь чёрную нить. И что Рейнар должен проверить старые записи чайного дома до того, как доверит ей хоть одно слово.

Девочка у стола вдруг подняла голову.

Она подошла к рисунку, к четырём маленьким знакам, и рядом с перечёркнутой женской фигурой нарисовала ещё один знак — маленькую корону из трёх острых зубцов.

Я не поняла.

Старший понял. Лицо его изменилось.

Он схватил уголь и попытался