П.С.И.Х.0. Том 2 - Никита Клеванский

— Пожалуйста. Тогда после седьмого урока, в учительской.

+1 к Адаптации.

— За журналы? Ты же говорил, что больше не будешь за них начислять.

[ Не за журналы, а за согласие, выданное раньше, чем он договорил просьбу. Такое люди запоминают.]

Звонок ударил по ушам, и столовая потекла в коридор.

Окно шестого урока, любезно предоставленное составителем расписания, я потратил на подготовку к завтрашним переговорам.

Сидя в тренерской, я открыл блокнот и выписал всех, кто в субботу махал граблями на чужом газоне. Восемь фамилий. Против каждой я собирался поставить закрытый зачет по ОБЖ — и на этом месте обнаружил дыру в собственном плане. Зачеты стояли в журнале Петра Николаевича, доступа к чужому журналу у меня не было, а сам Петр Николаевич пока не подозревал ни о сделке, ни о моем существовании.

То есть завтра мне предстояло прийти к незнакомому человеку и попросить его выставить восемь оценок за работу, которой он не видел, по предмету, который веду не я. В переводе на язык нормисов — попросить незнакомца подделать отчетность в мою пользу.

Требовалось предложение, от которого трудно отказаться. Деньги отпадали: и не было их, и статью можно поднять на ровном месте. Оставался бартер. Что может физрук предложить трудовику? Спортзал для секции. Помощь с погрузкой. Спину, в конце концов. У половины мужчин его возраста спина — самая уязвимая переговорная позиция.

[ Рекомендация: начни с честного изложения ситуации. Вероятность успеха выше пятидесяти процентов.]

— С каких пор ты за честность?

[ Я всегда за честность. Она статистически дешевле.]

Я записал три варианта подходов в блокнот, подчеркнул слово «спина» и к звонку на седьмой урок чувствовал себя во всеоружии.

Девятый «А» отбегал положенное им время без происшествий, если не считать расстегнувшегося под спортивным топиком лифчика и наглой попытки уйти «по семейным обстоятельствам». Последняя вдребезги разбилась о мою просьбу назвать хоть одно такое обстоятельство. В следующий раз будет лучше готовиться. Может, и отпущу.

В учительской после уроков задержались три человека, и самым громким из них ожидаемо оказался Аркадий Борисович. Химик восседал за компьютером у окна с видом человека, проигравшего технике последнюю битву. Мышь он держал в кулаке, как гранату.

— Вот, полюбуйся! — он ткнул пальцем в экран, где спокойно горела таблица электронного журнала. — Что я говорил? Стоит. Издевается.

Я посмотрел на стол. Стеклянный, с идеально гладкой столешницей, украшенной разводами от чьей-то кружки.

— Аркадий Борисович, ей не за что цепляться. Мышь по стеклу не видит движения.

— Как это не видит? У нее что, глаза есть?

— Что-то вроде того. Снизу.

Я взял из лотка принтера лист бумаги и подложил под мышь. Стрелка поехала. Химик проследил за ней взглядом, потом посмотрел на лист, потом на меня.

— И все? Лист бумаги?

— И все.

— А эти мне все про драйвера талдычат. — он произнес слово «драйвера» с той же интонацией, с какой обычно произносил «министерство». — Я уже заявку писал на новую мышь. Три штуки согласовывали.

— Теперь можете отозвать.

— Ну уж нет. Пусть везут. Раз согласовали. В хозяйстве пригодится. — он подвинулся, освобождая мне место за соседним компьютером. — Садись, Рома, садись. Значит, смотри, у меня седьмые не выставлены, восьмой «Б» частично, и еще там колонка какая-то серая, не нажимается…

Следующие минут двадцать мы работали конвейером: я нажимал, а он диктовал, попутно рассказывая, что в его время журнал был один, бумажный, синий, и никаких паролей не спрашивал. Я вводил его оценки и параллельно закрывал собственные графы за последний урок.

— … и вот тогда, в восемьдесят пятом, у нас в лаборантской стоял вытяжной шкаф. — вещал химик. — настоящий, чугунный, его четыре человека поднимали. А сейчас что? Пластик. Дунь — улетит. Я в министерство звонил, между прочим. Дважды. И оба раза мне ответил робот. Ро-бот. Понимаешь, к чему все идет? Скоро и нас всех заменят на…

У меня в кармане олимпийки завибрировала и грянула полифонией Нокия. На экране высветился один из трех номеров, которые я удосужился записать в телефонную книгу.

— Секундочку. — я поднес трубку к уху. — Да.

— Ром, ты еще в школе? — Елена говорила выше и быстрее обычного. На заднем плане что-то тяжелое проехало по полу, звякнуло железо, и мужской голос с чувством помянул чью-то мать.

— В школе. Добиваю журналы.

— Меня с работы сдернули. Позвонили, сказали приехать немедленно. Я уже дома. Тут… — она отвлеклась и крикнула в сторону «Да не трогала я ваши санки!». — Тут такое…

— Что Влад?

— Сказал, что у них завал. Он в институте еще на день застрянет. Ты скоро?

— Выдвигаюсь.

— Ага. Все, у меня тут…

И отключилась, не уточнив, что у нее там.

— Стряслось чего? — Аркадий Борисович смотрел поверх очков.

— Выясню на месте. — я дощелкал страницу девятого «Б» и поднялся. — Этот журнал готов, остальные завтра.

— Да куда? Там еще восьмые…

— Завтра, Аркадий Борисович.

— Ну завтра так завтра. — покладисто согласился он. — Спасибо, выручил. С меня причитается. Реактивов не предлагаю, хе-хе.

Я кивнул и направился к выходу.

На крыльце меня перехватила Алена.

Стояла она у перил с контурными картами под мышкой и телефоном в руке и чего-то ждала. Возможно, дождя, чтобы смыть пыль с обуви. Дождя, несмотря на сентябрь, из небесной канцелярии не присылали уже давненько.

— О, а я думала, ты уже смылся. — сказала она. — Ну, как первый понедельник по новой сетке? Видела, тебе там с окнами намудрили. Сочувствую.

— Нормально. Все окна успешно пережил.

— Слушай, у меня к тебе дело… — девушка переложила карты в другую руку и заправила прядь за ухо. — Ну, не то чтобы прям дело. Я в среду веду седьмой «Б» на экскурсию в музей, и там надо второго сопровождающего. А еще я хотела спросить, ты ведь…

— В среду не смогу. — отрезал я, уже спускаясь по лестнице. — У меня же каждый день до седьмого урока.

— А, ну да. — она осталась на верхней ступеньке. — Конечно. Логично…

— Извини, у меня дома что-то случилось.

Оживление — падение вероятности с 74% до 31%. Смущение — вероятность 48%.

— Понимаю.