Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Пусть я кровью истекаю

В этой душной медунице,

Знай же ты, страна родная,

Что сильна у нас граница.

        Здесь, у горных перевалов,

        Станет друг мой и ровесник…

        Ну-ка, спой мне, запевало,

        На прощанье песню!“

КРАСАВИЦА АНТУАНЕТА

С заката и до рассвета

Перов не смыкает глаз:

„Красавица Антуанета,

Думы мои — о вас!“

На баке пробили склянки.

Утро встает в порту.

„Гордая иностранка,

Где же я вас найду?

В крепкий матросский узел

Связаны мы судьбой“…

Перов надевает блузу.

В бухте гудит прибой.

С палубы море сине,

Ходит студеный бриз.

Скрылся моряк в пучине,

Волны над ним сошлись.

В толще воды зеленой

По камню Перов идет.

Он — водолаз Эпрона,

Она — затонувший бот.

СУДЬБА

Мечтать

       Об этом времени

Случалось мне

       Не раз.

И вот я — в Академии,

       Я принят,

А сейчас

       Вдоль площади Восстания

По правой стороне

       Шагаю мимо зданий,

Гляжу:

       Навстречу мне

Мелькнула шаль бордовая,

Цыганку узнаю.

       — Что скажешь, чернобровая,

Ты про судьбу мою?

Скажи…

       И в назидание

Услышал я ответ:

       — Оседлые цыгане мы,

Гадать нам смысла нет!

Александр Алексеев

НОЧНАЯ ОПЕРАЦИЯ

Женщина застонала и судорожными движениями рук смяла на животе простыню. Тесаков, не торопясь, разжал пальцы больной и наклонился к ней:

— Не надо так волноваться. Все обойдется хорошо. Ну, будьте же умницей.

Большие голубые глаза больной пытливо остановились на Тесакове. Молодому врачу показалось, что женщина следит за движением его губ, но не слышит его голоса, не понимает слов. На его уговоры она ответила протяжным стоном.

— Зовите скорее Тульчинскую, — бросил вполголоса Тесаков сестре, появившейся в операционной. — Давно пора ей быть на месте.

Пожилая, скуластая женщина лениво направилась к двери.

— Как ее еще звать, Сергей Андреевич? Сама знает.

— Ну! — Безусое лицо врача вспыхнуло краской гнева. — В операционной не рассуждают.

Белый халат сестры мелькнул в дверях. Тесаков обернулся в сторону больной. Большие голубые глаза оставались раскрытыми. Около рта собирались мелкие морщины. Больная сдерживала стоны.

— Какое правильное лицо, — подумал Тесаков, вглядываясь в овал, заканчивающийся небольшим полукруглым подбородком. По давно заведенной привычке, он внимательно осмотрел сложенный на столике хирургический инструмент.

Не оборачиваясь к двери, он узнал грузную походку Тульчинской. Необычным в операционной громким голосом тучная фельдшерица сразу же с порога заговорила:

— Зачем гоняете сестру? У телефона немного задержалась. Влюбленный супруг, — кивнула она в сторону больной, — справлялся, когда начнем операцию.

— Давайте за дело. Каждая минута дорога, — нервно бросил Тесаков. — Снимайте покрывало.

Тесаков приступил к первой операции без наблюдения профессора Наталевича, который считал молодого врача своим лучшим учеником. С заученной методичностью глаза подсчитывают каждое движение рук в разрезанной полости живота. Больная лежит спокойно. Еще одно смелое движение, взмах хирургического ножа. Тесаков бросает в сторону Тульчинской:

— Приготовьте шов, ближе…

Слова застывают на губах. Операционной зал погружается в темноту. Ранее незаметный терпкий запах крови, кажется, подступил к горлу. Тишина, не прерываемая даже стоном большой, сковала операционный зал. Первое, что почувствовал Тесаков, — это острый ланцет в руке. Малейшее неосторожное движение и молодая женщина будет зарезана его рукой.

— Запасная лампа где? Почему она не горит?

Белый халат Тульчинской, выделяющийся в темноте, медленно приближается к Тесакову.

— Не подходите ко мне ни шагу. Зажгите спичку, поднимите вверх.

Слабый огонек вспыхнул над столом. Этого было достаточно, чтобы Тесаков осторожно и быстро выдернул ланцет из широкой раны.

— Лампы, свечи сюда. — Тульчинская выскочила в коридор.

После того, как операционная осветилась лампами и свечами, Тесаков молча закончил операцию, зашил рану и сам проводил больную до палаты. И только тогда к нему возвратился дар речи.

— Кто выключил свет? — обратился он ко всем работникам больничной смены. — Почему не была приготовлена запасная лампа?

За всех ответила Тульчинская.

— Не у нас надо спрашивать. Каждую ночь больницу выключают. А о запасной лампе никто не подумал. Никогда мы не делали ночных операций.

— И вообще мы не связывались с операциями, — подхватила низкорослая девица из родильного отделения.

Перед Тесаковым на стульях сидели две фельдшерицы, три сестры и сторож. По их безучастным лицам было видно, что он затеял почти бесполезный разговор. Никто, не исключая Тульчинской, не чувствовал, что несколько минут назад человеческая жизнь висела на тонкой паутине.

— Как это не связывались с операциями?

Тульчинская отвела глаза от пристального взгляда Тесакова и быстро ответила:

— Иван Александрович, который работал до вас, не принимал больных на операцию. Мы направляли их в город.

— Нн-да, — пробормотал Тесаков, — не любили у вас людей лечить. Ну, что ж, будем приучаться.

От керосиновой лампы на стенах больничного кабинета расползались длинные тени. Первой нарушила молчание Тульчинская.

— Нам приучаться лечить больных незачем. Давно приучены. Вот вам разве…

Небольшие карие глаза молодого врача сверкнули гневом.

Раздельно, чеканя слова, Тесаков сказал Тульчинской:

— Что касается вас, я сегодня убедился в обратном. А учиться лечить людей будем все, не исключая меня и вас. Для этого мы здесь работаем.

* * *

…Шлепая по осенним лужам мимо домов с погасшими окнами, Тесаков напряженно думал, стараясь найти связь в фактах, заинтересовавших его.

— Немного терпения, товарищ, не волнуйтесь, — пробормотал он сам себе.

После полуночи Тесакова поднял с постели телефонный звонок. Кто-то спрашивал, как закончилась операция больной Павлюченко.

— Справьтесь завтра утром, не мешайте спать.

* * *

На другой день Тесаков вспомнил о дорожном знакомстве. По дороге в Каменку сосед по купе, высокий сутулый человек, проснулся утром от сильного кашля.

— Как разные папиросы покурю, — объяснил он, — так вот и начнет душить. Вы, должно быть, не курите, у вас свежее лицо.

Тесаков сознался, что другим он не советует курить, а сам курит. Приучили курить на хирургической практике.

Соседи разговорились. Когда сутулый узнал, что Тесаков едет в Каменку заведывать поселковой больницей, то протянул к нему длинную узловатую кисть руки.

— Будем знакомы, я тоже из Каменки, Панин, секретарь заводского парткома. Вы коммунист?

Тесаков почему-то вспыхнул.

— Нет.

За шесть часов пути они перешли на „ты“.