Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

                   не видать,

Лесная,

       суглинистая

                     да болотная, —

Не обойдешь ее,

                  не облетишь.

Над нею,

Извечно,

         висит дремотная,

Вся в табунах комариных,

                                 тишь…

В тучах неба синего —

                        выбоины,

В трущобах —

                тень,

                     бурелома старье.

Плещутся в реках

                пудовые рыбины,

В чащах

           пушистое

                       рыщет зверье.

Мха,

     облаков и лесов

                       ровесницы,

Текут

       дремотные,

                 как Вятка сама,

Вотяцкие да черемисские крестницы —

Чепца,

         Быстрица,

                        Килмезь,

                                     Молома.

Шурша вершинами в небесах,

Стоят

       на болотах и на болотцах

Леса дремучие.

              В тех лесах

Сыро и сумрачно,

         как в колодцах.

Осенью ранней,

         во много раз реже

Гроз,

     накатившихся на горизонт,

Ветер

      стеклянным ножом разрежет

Тонкий и злой

              комариный звон…

Тогда,

     причитаньями человечьими

Тишь и дремоту вокруг искромсав,

Всю ночь бушуют,

             сходясь на вече,

Вятские и костромские леса.

Тогда оживают мрак и безлюдица

Шурша,

       причитая,

                   качаясь,

                          шепча…

И поневоле прохожему чудится

Нежить

         у темных стволов кедрача.

То вдруг дите его кличет на помощь,

То в темноте,

       голубым угольком

Папоротник зацветает в полночь

Трепетным

           и неземным огоньком,

А то,

     раздвигая клейкий орешник,

С копыт до рогов освещенный луной,

О корягу

      выходит чесаться леший

Войлочной и шелудивой спиной.

А там,

     у далекой, заречной балки,

До исступленья,

               до визга,

                     до слез.

Кого-то смертно щекочут русалки,

Запутав зеленой тиной волос.

Болотищ Зюздинских

                         сторонясь,

Деревни сгрудились к вольной Каме,

Вцепившись судорожно в грязь

Плетней суставчатыми руками.

Избы от нечисти —

                  на засовах,

Старухи слушают в дымке сна

Запечный

      тонкий

        зевок домового

Или смурный наговор колдуна.

Шамчат старухи,

             кряхтят и молятся,

Глядят на божницу,

                  морща лицо,

Где врезалось

           в мутный глаз богородицы

Лампадки медное копьецо.

2. СТРОПТИВЫЙ ССЫЛЬНЫЙ

Слепленный рыхло из мяса и сала,

Чуть ли

        не личный друг императора,

Вятка!..

        Да разве ж Вятка мечтала

Такого

    когда-нибудь

                иметь губернатора.

Друзьям и недругам

                   на зло и на зависть,

Так он трудится

                  и так живет,

Что ордена,

                 на груди

        не умещаясь,

На более просторный ползут живот,

И губернаторша белая,

                       ладой лада,

В меру всего

            и ничего излишнего,

Цветущая,

        среди цветущего сада

Варенье свежее

                  варит из вишни.

А тут вот изволь,

                рад ты,

                    не рад,

Мрачно сопя

           и зевая неистово,

Слушать пространный,

                      скучный доклад

Томного,

      малоподвижного пристава.

Смотря на тяжесть дремотных плит,

Слушает губернатор

                      еле-еле.

Но вот исправник говорит

Всего лишь два слова:

                 „Дзержинский

                            Феликс…“

И тут, подымая тревожный звон

По топям дремоты

                     свистом металла,

То имя

         молнией

Сиятельный сон

В клочья мелкие

                  располосовало.

Дзержинский,

       прослывший злым заговорщиком,

Прибывший сюда государственным ссыльный,

Тот,

    что работает ныне набойщиком

На махорочной фабрике

                       Ильи Лощилина…

А пристав жужжит: —

                  На престольном празднике,

Надзиратель слышал и все урядники, —

Дзержинский с Яншиным,

                      после вечерни,

Вели разговор среди нолинской черни

Насчет государственного порядка.

Что кровь из рабочих пьют толстосумы,

Что

    с Питером рядом

                 встанет Вятка

На баррикадах Русской коммуны.

Вот оно!..

        Как его не душили,

А все же,

      с невидимой колокольни,

Набатом ударил

                по вятской глуши

Двадцатилетний

          строптивый крамольник.

И губернатор обмерил зал,

Изъяв из кресла гузно господское… —

„Упрячьте…

             Куда Макар телят не гонял…

Хотя бы…

            Э-э-э…

          в Кайгородское.“

И пристав

    клонится робкой овцой,

Целясь в „вашество“

             маковкой голой,

Свое рассматривая лицо

В дуб назеркаленный пола.

3. КАЙ

Кайца узнаешь —

          услышь его выговор лишь.

Село небольшое.

            Губернии край.

К-а-й-г-о-р-о-д-с-к-о-е —

            скоро ли выговоришь?

Село называется попросту:

                                   Кай.

Оно,

С огородами и садами,

С церковкой,

        увязшей в грачиной возне,

Сутулясь, сбежало к неприбранной Каме,

Дивясь ее шири

                  и голубизне.

Мигало оконцами подслеповатыми,

Шуршало соломой покатых крыш,

Оранжевыми

            вымытое закатами,

Зимой и летом одетое в тишь.

С краю села,

      за двумя ветряками,

Где над рекой —

                из жердей помост,

Вкривь и вкось наклонясь крестами,

Раскинулся древний,

                     кайский погост.

Здесь,

           под горластыми колоколами…

Да под березовыми куполами,

Смешав

        поколений

              желтые кости,

Кайцы спали на мирном погосте.

Спали без снов

              подневольные люди

Разных призваний,

                    судеб

                         и слав,

Спали,

    свалив бородищи на груди

И пятаки

     в глазницах зажав.

А вечерами здесь

            плавал покой,

Над сном,

       над могилами,

                      над гробами,

Медвянилась кашка,

           желтел зверобой,

Пахло сыростью,

        мятой,

               грибами.

В зеленую лапищу лопуха

Роса кидала жемчужные блестки,

Тысячелистник зло полыхал,

Шуршали сухие кукушкины слезки

Над гроздьями зрелыми бузины,

Словно

       чем-то

      обиженный кайцами,

Угодник

   грозился

         с церковной стены

Похожим на свечку

                  коричневым пальцем.

Здесь,

     в кладбищенской затхлой тени,

Среди густой толчеи могильной,

Стихи писал

         и латал штаны

Остроскулый

            насмешливый ссыльный.

Сидел, сутулясь,

          средь

        спелых трав,

Посконный пиджак

                 на плечах

                     в накидку

И, по-турецки

      ноги поджав,

Вдевал в иголку суровую нитку.

Безлюдный погост,

            заросший травой,

Зубчатой крапивой,

                  ольхой,

                       лопухами

Шумел и свистел над его головой

Вокруг него,

             под его ногами.

Воля!..