Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Поленья весело трещат!

Пусть на меня простором, снегом

И смолью веет из лесов,

Где дым далекого ночлега

Вдыхает жадно зверолов,

Там, в первый раз, в родных Саянах,

Я наши зимы полюбил…

Глоток морозного тумана,

Как будто радостью нежданной,

Дыханье мне перехватил.

Сергей Шемонаев

НАСТЕНЬКА

1

Над Иртышом, над широкой притихшей рекой играла чайка. От города шел буксир и серый, едва различимый дымок легко струился над палубой.

Рядом, через реку, висел горбатый железнодорожный мост. По мосту только что прошел поезд и, резко вскрикнув, умчался на станцию. От широких каменных быков на воду упали тени. С реки потянуло прохладой и город, казалось, отодвинулся дальше.

На шатких прибрежных мостках толпился народ. Ждали буксир.

Лодочник, в теплой ватной кацавейке с продранными локтями, в сдвинутом на глаза картузе, стоял в лодке и, поминутно оглядываясь на выраставший буксир, зазывал пассажиров.

— А ну, скорей! Молодка! Синий платок! Чего ждешь? Уеду!

Настенька улыбнулась.

На этом широком фоне неба, реки, города маленький лодочник с его угрозой — „уехать“ показался смешным.

Она никуда не собиралась. Жила здесь, в городке, на левобережьи и просто завернула с работы к реке, взволнованная неожиданным для нее известием.

И всегда, хотелось ли плакать, смеяться, подумать, ее тянуло к реке. Широкая, синяя-синяя река! Течет она, ласковая, свободная, омывает встречные острова, стелет белые, сыпучие пески, играет с ветром, солнцем, месяцем. Посмотришь и легче станет. Сама маленькая и горе твое маленькое, а радость становится глубже и чище. Вот она какая река!

…В пять часов в мастерской закончили работу. Семен еще до пяти ушел курить, бросив на верстаке инструмент и не связав переплет почти законченной рамы.

Настенька знала — Семен больше не вернется. Она связала раму, подобрала инструмент, выбрала из-под верстака стружки и собралась домой.

Настеньку окликнули.

— К начальнику валяй, зовет…

Старый рабочий Сидор Прохоров — начальник цеха — сидел в своей тесной конторке и „подколачивал“ на счетах дневной итог. При виде Настеньки он широко заулыбался, присасывая корешки обломанных зубов.

— Ну, свет-Анастасьюшка! Отхватила ты номерок. Поди-ко сердце — ровно птица в силках?.. Хе-хе!

Настенька ничего не понимала.

Старик снова засмеялся и, стянув очки на кончик носа, хитро выглянул поверх очков.

— Не знаешь? Новость. — И, вытянув шею, шопотом досказал: — Начальство наше за ударную работу посылает тебя на целую неделю… в ночной санаторий.

Настенька не поверила.

— Может, Семена, — сказала она спокойным голосом, — мужа моего. Он мастер, а я в помощниках…

Старик засмеялся.

— Эх, Анастасьюшка! Теперь для вашего брата семафор поднят. Хе-хе-хе! Так-то. Ну, иди давай, иди. Передай Семену всю домашность, а сама на новую квартиру. Валяй, Анастасьюшка, не задерживайся.

Настенька вышла из мастерской. Солнце ослепило ее. Она крепко зажмурилась и прислонилась к косяку двери.

2

Семена все еще не было. Настенька прошла к своей кровати, скинула платок и села.

На полу возились ребятишки слесаря Петра Храмова. Сам он прилег на кровать, прикрыв глаза рукой.

Настенька осмотрелась вокруг. Как у них грязно и душно. Живут две семьи, а не соберутся комнату побелить. Эх, мы! Обождите, вернусь из санатория, всех встряхну.

Ей хотелось сейчас же встряхнуть и Петра Храмова и ребятишек, рассказать им о своей радости и гордости.

— Нет, лучше дождусь Семена, — решила Настенька, — ему первому. Семен пришел навеселе и привел с собой незнакомого Настеньке человека. Человек был корявый, с мордочкой острой, как у суслика. Под мышкой держал грязный потрепанный портфель.

— Настя! А, ну, дай человеку присесть. Петруха! Спишь или мух ловишь?

— Уморился я, Семен.

— Уморился! Ну, лежи, лежи. Все равно не подам. Га-га-га!

Семен вытащил из кармана бутылку горькой и ловким ударом ладони вышиб пробку.

Настенька потускнела. Подтащив табурет для гостя, она опустилась на кровать. Ей стало обидно за свою невысказанную радость. Ей стало душно. Она накинула платок, позвала Семена и выбежала на крыльцо.

— Семен! — сухо сказала Настенька. — Я ухожу в ночной санаторий. Премировали. Управляйся сам.

Повернулась и пошла.

Семен помрачнел и злыми глазами проводил ее за ворота.

— Ночной санаторий! Ха! Мастера, язви их в душу! Из-под носа жен уводят на ночь и не подкопаешься. Иди! Иди!

И сжал кулаки.

3

За зеленой изгородью тополей, дикой яблони и малинника стоял каменный домик, выкинув за ворота красный флажок. Здесь же на воротах была прибита табличка: „Санаторий строительного участка“.

Настеньку осмотрел врач и пропустил в душевую комнату. Она долго стояла под ласковым освежающим душем. Ей стало очень легко. Забылась обида, причиненная Семеном. Радость вернулась к ней с прежней силой.

Одетая в чистое белье, синий халат и туфли, она вошла в зал. За столиками, на мягких диванах сидели в таких же синих халатах свои люди — плотники, штукатуры, столяры. В качалке сидел бетонщик дедушка Морозов. Сегодня он промыл и расчесал широкую свою бороду. Он не умел читать, но все же держал на коленях газету и по-стариковски важничал.

На столе, покрытом скатертью, под широкими листьями филодендра хохотал патефон. Ему шумно вторила молодежь.

Всюду лежали книги, газеты, шашки, шахматы. Стояли кушетки, высокие цветы, всюду расстелены коврики. Настенька несмело прошагала к женщинам и присела на стул.

Вскоре их позвали к столу.

Она робела за столом. Но в груди словно что-то пело и ликовало. Вечером она сидела в мягком кресле и слушала патефон.

Прощай радость, жизнь моя,

Ты уедешь от меня.

Время нам с тобой расстаться,

Тебя мне больше не видать.

         Те-емна но-оченька,

         Эх! А не спи-ится мне.

Да, ночь была темная, а ей не спалось. Ей хотелось перебрать по дням всю свою жизнь и разгадать — чем она заслужила эту честь.

…Отец плотничал. Жили в землянке. Стены всегда мокли и везде ползали черные жуки. Мать много плакала, тайно выпрашивала у соседей куски и кормила детишек. А сама сохла. Так и выросла Настенька.

За Семена вышла по любви. Был он ласковый и веселый, обучал ее столярному ремеслу. Шесть лет прожили вместе.

— Шесть лет! — прошептала Настенька и закусила губу.

Все было: и хорошее и плохое. Двух детей родила и обоих похоронила. Старшей пятый годок шел. Большая, ласковая, хорошая…

Вот тогда и стал Семен выпивать. Пьяный жаловался: „Проклят я, не судьба мне детей иметь“… Иногда бил Настеньку. И пошло — поехало. Спутался с пьяной компанией. Понравилось. Стал прогуливать, пропивать свой заработок. Как плакала Настенька! Знает о том темная