Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

это он. Я его видел в овраге. — Это он, — указывает Борька пальцем на Андрона.

Генька насторожился, глядя на братишку, и что-то обдумывал.

— Ладно. Начальнику скажем.

Навстречу бегут красные домики станции, плывет водонапорная башня. Паровоз протяжно свистит, подъезжая к поднятому крылу семафора. Борька съежился от резкого свистка.

— А не зажилишь обещанное? — вспомнил Борька.

Генька хотел побожиться, но увидел белые зубы улыбающегося кочегара, опирающегося на лопату, покраснел и в знак согласия мотнул забинтованной головой.

Промелькнули на платформе ряды арбузов, дынь, чемоданов, сундуков, чехлов и в красной фуражке начальник-станции.

Михаил Львов

ПРОЩАНИЕ

Уже за дымом паровоза

Не видно белых рук твоих.

И только выступили слезы —

Мне горе высушило их.

Стеклянный мраморный вокзал

Уже вдали за холмом скрылся.

А я не все тебе сказал,

А я не так с тобой простился.

Не так — не так. Я был не тот.

Не так я рук твоих коснулся,

И я б назад еще вернулся,

Но поезд движется вперед.

* * *

Вершины серебристых тополей

И башни тополей пирамидальных,

Высокие акации, каштаны,

Листва дубов, развернутая вширь —

Зеленый мир без края и начала.

За белым домом сад выходит в сад,

И все пути ведут в сады густые,

И яблони раскачивает осень,

И под ноги мне яблоки бросает…

И я хожу по улицам Полтавы,

Жалея, что такая красота

Сама себя описывать не может.

Иосиф Ливертовский

АЛТАЙ

Твоим горам я путник не чужой.

М. Ю. Лермонтов.

Горит боярка бурая у впадин,

Изломанную линию небес

Нарисовали горы. Ароматен

Сосновый подымающийся лес.

И под ногой похрустывает гравий

И сыплется с огромной вышины

Туда, где речка горная играет

И перекатывает валуны.

Она, горами стиснутая, злится,

Но все равно ее приятно нам,

Рискуя, перейти по валунам,

И даже лечь на камни и напиться.

Вот лошади по горному хребту

Проходят друг за другом цепью длинной.

Еще нигде, бродя тропой долинной,

Такую не видал я красоту.

Какими удивленными глазами

Я наблюдаю вольный их размах.

Они копытом травы бьют, а сами

Рисуются на синих небесах.

И, кажется, глаза сощурить стоит,

Рукою обвести их силуэт,

И это очертание простое

На небесах оставит четкий след.

Проходят кони. Ветер неуемный

Волнует гривы. Карий глаз косит.

Гора, как будто колокол огромный,

Под конскими копытами гудит.

И высоко взбирается на камни

Тропа моя, змеиста, далека.

А впереди синеют великаны,

Похожие во всем на облака.

Александр Нестеров

ВЕЧЕРНЯЯ ЗАРЯ

В час тихого июльского заката

Смолкает шум военных лагерей.

Бойцы полка — веселые ребята —

Стоят лицом к пылающей заре.

       Грустит оркестр и тьма ползет, как шорох.

       Что вспомним мы, вечерняя заря:

       Походов пыль, боев ли едкий порох,

       Армейскою отвагою горя?

Там, впереди, на дальнем горизонте,

Еще дышал-полдневный южный зной.

День умирал, как рядовой на фронте,

С горячим сердцем, ясной головой.

       В огне боев и яростных пожарищ,

       В пыли дорог и выгоревших трав

       День с нами шел, как верный наш товарищ,

       Плечом к плечу, штыки лучей подняв.

Не помню где, быть может в час победный,

Померк горячий яркий блеск штыков.

Гори, заря, как взгляд его последний,

Прощальный взгляд товарища бойцов!

       Грустил оркестр, плыл вечер упоенный,

       Последний луч то вспыхивал, то гас.

       День умирал спокойный, примиренный,

       День умирал, как кто-нибудь из нас.

Сергей Строев

ПЛОТОВЩИКИ

Бесчисленными петлями вьется Джебаш меж гор. Всюду преграды на его пути. Если взойти на старый бом — слышно: дрожит скала под ударами реки. Дрожит, как испариной, покрывается мелкой водяною пылью, — но не сдает, прочь отталкивает реку. И поворачивает Джебаш, огибает старый бом. Врезаясь в подошву Черной сопки, вырывается, наконец, в долину, пенистый и бунтующий. А в долине — податливо ложе и нет препятствий и, стихая, с ровным гулом спешит Джебаш к Абакану.

Вдоль правого берега Абакана недолго видна голубовато-зеленая полоса джебашской воды. Потом и она постепенно растворяется и от Джебаша не остается больше следа.

День и ночь по Джебашу идет мулем лес.

Мчатся бревна, обгоняя друг друга, перед буруном плавно скользнет бревно во впадину, вздымется на вершину буруна — гладкую, с легкими бороздками между струями, и рухнет в белую пену… А вслед бурун легко бросает другой ствол вековой лиственницы, третий, четвертый.

Метрах в двухстах от устья на Джебаше наведена перемычка — лесная гавань. Здесь вяжут из бревен плоты и в плотах пойдет он по Абакану вниз, в безлесную степь, а там, может быть, сплотят громадные майки и легко понесет их могучий Енисей.

Зимой сплавной участок заносит снегом. Лишь из сугробов неожиданно покажется то желтая и промерзшая стена, то заколоченное досками окно барака.

Заносит снегом просеку, пеньки, дороги, пепелища костров — все следы человека. И снежные пихты с обрубленными ветвями и нарезами на горе стоят так же величаво, как и те, что растут высоко на горах, где не хозяйничал еще человек.

Но пришла весна и растаял снег и обнажились обрубки на месте пышных ветвей, просека и уродливые пни. Напрасно прятала тайга свои шрамы! Снова пришли люди. Снова пахнут терпко и ароматно свежие постройки. Людской гомон заглушает ворчанье Абакана. Все ночи горят костры.

Старый лоцман сидит на берегу. Лицо его, изрытое оспой, окружено небольшой кудрявой и светлой бородой. Посасывая короткую продымившуюся трубочку, он смотрит на реку. Вода нынче низкая. Горячее время! В такое время — лоцман первый хозяин на участке. Он сам вяжет плоты в углах, приказывает резко и люди работают споро и быстро.

А потом плоты пойдут. И головной плот поведет старый лоцман.

Первый перекат — Чжеланский. Качается плот и скрипит. Иные плотовщики, из новичков, с испугом