Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

— Кто ж она?

— В меховой папахе, на твою папаху похожей! Крест и образ матери божьей, —

Как по вашему говорится, — на груди имеет царица.

„Значит русская… Что за птица?“ — про себя подумал Тюменец.

„Может быть, из каких изменниц воровская она атаманка. —

Может, некая самозванка? Знали мы и таких мошенниц“.

Вслух сказал Василий Мечтану:

— Врешь ты все!

— Нет, я врать не стану!

— Хорошо. Коли так — до свиданья!

Тем и кончилось их свиданье.

И сошли по склону крутому казаки к царю Золотому.

Спать ложатся. Но только не спится.

— Нужно нам домой торопиться.

— Непонятное там творится. Что такое? Какая царица?

24

Был в Моголии жар несносен, а в Сибири в ту пору уж осень:

На березах листочки вянут, весь дымкой небосвод затянут, тянет с севера запахом гари.

Значит, скоро будем и в Таре, потому что около Тары что ни осень — лесные пожары!

В Тару прибыли на рассвете.

Мужики и боярские дети — все выходят встречать атамана.

И одно лишь Василию странно: нет супруги среди бабенок.

Все распахнуты двери избенок, а тюменцева — на запоре!

Не случилось ли страшного горя?

Черноглазая Лункина женка прибежала, оставив ребенка:

— Мы уж думали, будем вдовы! В церкви ставила свечи пудовы я за Лунку русскому богу,

Чтоб хранил обратну дорогу!

Пропадали вы больше года!

Вот и старый сам воевода. На Василия не глядит он,

Смотрит в сторону взором сердитым, будто стыдно ему, седому.

— Не спеши, Василий, до дому!

25

Побледнел атаман. Вопросил он:

— Где жена?

Опустился без сил он на крыльцо воеводское:

— Братцы! Где жена? Померла, может статься?

— Успокойся! Жива и здорова! — воевода ответил сурово.

— Где ж она?

— Говорят тебе, Вася, что жива и здорова. Утрясся? Утомился? Про отдых мечтаешь?

Пирогов-то с груздями желаешь? Ох, и вкусен груздь — малосолка!

Спятил старый. Бормочет без толка!

Потемнел Василий от гнева:

— Вы, имеючи сытое чрево, зажирели тут в теплом остроге! У избушек своих на пороге

Очень просто сидеть зубоскаля! Вы дремали, воров не искали,

А успела в степях объявиться неизвестно какая царица!

Что творится у вас в Прииртышьи? На озера ходили Ямышьи?

Тут сказал воевода старец:

— Погоди, Василий, сердиться! Что сердиться? Так не годится.

А какая явилась царица, это ведает каждый тарец.

Если ты к перевозу выйдешь, так сейчас, царицу увидишь.

Слышишь песни за перевозом? Там царица стоит с обозом.

Задержалась перед паромом. А подъедет к твоим хоромам!

Только ты приглядись-ка прежде, не в твоей ли она одежде,

Не в твоей ли она папахе? Посмотри: вон бабы, девахи и ребята бегут вперегонки,

А в руках-то у них солонки! Все солонки, солонки, солонки!

26

Вот и дома Василий с женою.

— Подшутила же ты надо мною! Разыграла, как говорится!

Ну, рассказывай, диво-царица!

Что ты носишь мою папаху? Что мне тычешь в глаза солонку? Дай-ка плеть!

Нагоняет страху атаман Василий на женку.

— Уходя к царю Золотому, приказал тебе быть я дома!

Ты мою нарушила волю. Кто позволил итти за солью?

Вот хватается он за плетку.

— Кто варначить дал позволенье?

Перед мужем встав на колени, атаманша ответствует кротко:

— А позволил мне воевода! Не хотел он ни ягод, ни меда.

Возжелал соленой капусты. Поглядел, а боченки то пусты!

Пожалела я воеводу. Говорю: „Ну, давай подводу! Я

Василью давно толковала, что у нас, мол, соли не стало,

Только дай, говорю, охрану. Я одна промышлять не стену“.

Я папаху твою надела, взяти новую не посмела, так взяла я собачью стару.

Вот и выехала за Тару. И пришла к Ямышьим озерам.

Пригрозила я там зюнгорам. Опустилися у них руки, побросали копья и луки.

„Это, видно, сама царица, если нас ничуть не боится!“

Вот те крест, атаман Василий! „Ты — царица?“ — так и спросили.

Плюнул тут атаман и плетку бросил в угол…

— Ставь на стол водку! Будем пить из праздничных чарок,

У меня для тебя обнова.

Лисью шубу тебе в подарок я привез от царя Золотого.

Лисью шубу меряет женка. Ничего, хороша одежонка! Но никак не заменит соболью!

Все же наша богаче сторонка и мехами, и медом, и солью.

Нам и меда хватает и меди, в быстрых реках золото блещет!

То-то зарятся часто соседи, как топинец, зубами скрежещут!

Анатолий Кудрин

ДЫМОВОЙ СИГНАЛ

Вдалеке гудит трактор. Четырехлемешные плуги расчесывают колючую, со срезанными колосьями, дернину. С каждым поворотом трактора ширится черноземное ребристое поле, растут квадраты, вспаханные под зябь.

— Всё поднимут, а скотина где отгуливаться будет? А? Хозяева!..

Андрон сердито сплевывает, вытирает рукавом рыжую бороду и пристально смотрит из-под нависших бровей на подпаска.

Но подпасок молчит: ему решительно нет никакого дела до того, где будет пастись колхозное стадо; ему вообще непонятно, почему беспокоится пастух? Он поднимает плеть и кидается за теленком.

— Генька, — кричит ему вслед Андрон, — на водопой гони!

Мальчишка поднимает голову, смотрит на солнце, взмахивает кнутом и откликается протяжно:

— Го-ню-у-у!

Андрон садится, подбирая под себя ноги, обутые в берестяные лапти. Так сидит он долго, глядя, как уходит стадо в овраг. Но вот оно скрылось. Пастух не спеша достает из глубины заплатанной куртки бутылку, деловито вытаскивает из горлышка пробку и делает два больших глотка. Лицо его мгновенно обмякает, глаза блестят. Он вынимает из кармана краюху хлеба, завернутую в клетчатый платок, огурец и кусок шпика с розовыми прожилками.

— Пашите, — неопределенно машет он рукой, запихивая бутылку в карман, потом вытягивает ноги и клонится к земле.

Подпасок медленно двигается за стадом, считает коров, подходит к деду, раскинувшему руки в стороны, садится рядом.

Он сидит молча, о чем-то думая, выводя рукояткой плети неизвестные знаки, и, заслышав далекий свисток паровоза, торопливо заравнивает босой ногой написанное.

— Отбыл, — говорит подпасок, выпрямляясь. Он с любовью оглядывает стадо, оправляет рубаху, вылезшую из-под плетеного нитяного пояса, отгибает козырек кепки и подходит к выступу обрыва.

Перед его