Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Когда же, наконец, Кох получит чин лейтенанта? Теперь они сидят около русского и думают молча. Это, конечно, русский, без сомнения; хотя Швабе и поймал его, когда он переплыл на левый берег — в сторону Германии. Видимо, заблудился, или вернулся на тот берег, с которого поплыл — нет ничего проще как спятить при таких обстоятельствах. Но это не поляк, не литвин, не эстонец, а обязательно русский — только они бегают в любую погоду и не могут потерпеть в плену какой нибудь месяц, другой — когда перемирие кончится, вероятно, миром. Они растерли русского ромом и теперь он вот-вот должен прийти в себя. Открыв глаза, Иван долго лежал молча. Наконец, он сказал безнадежно:

— Отпустите меня, ребята! На кой я вам чорт нужен? Деньги мои возьмите себе, а меня отпустите.

Вместо ответа Кох стал расспрашивать беглеца, откуда он и почему при нем оказалось много денег.

Глядя в потолок, Иван рассказал, что попал на ферму, а потом стал хозяином.

— Что же, она прогнала тебя в конце концов? — спросил Кох об Элизе, — а ты, прежде чем убраться, прихватил деньжат.

— Что вы! Она плакала, не отпускала. Мне ее тоже очень жаль.

— Ой, врешь! Зачем же ты ушел?

— Домой. У нас там революция…

— Ну и что же?

— Ну, и я обязательно должен быть там! Со своими!

Долговязый Швабе сидел, прислонившись к печке, как сидят солдаты всех стран: с винтовкой между колен.

— Господин капрал, — сказал несмело Швабе, — давайте отпустим пленного.

— Вы знаете, что говорите? Это вам может не пройти даром, Швабе.

— Давайте отпустим! — снова повторил тихо солдат.

— Нет! И прекратите разговоры на эту тему.

Иван слушал молча — можно испортить дело, если попросить самому капрала. Сердце колотилось, в ушах стоял гул.

Немцы замолчали. Но рядовой не считал разговор законченным: это видно было по тому, как он смотрел на Коха — пристально, не спуская глаз, и как будто обдумывал что-то. Кох в свою очередь не только не грозил солдату, но даже не приказал ему снова пойти в караул, хотя неуверенно уже несколько раз заикался об этом.

Иван ждал…

Вот, наконец, солдат снова поднялся… Подошел к Коху… Сейчас он снова попросит капрала.

— Господин капрал, — сказал Швабе, — будьте добры…

— Я сказал — нет!

— Будьте добры — дайте спичку!

— Извините! Пожалуйста!

Швабе закурил.

— Вам, Кох, вероятно не хочется, чтобы я когда-нибудь вспомнил о последних минутах капитана Гербера?

— При чем тут Гербер? Что вы хотите сказать?

— Одну минуточку! Я отпущу пленного. На моей совести будет преступление. Если когда нибудь я вспомню о капитане, вы вспомните об этом русском. Так что нам обоим будет выгодно молчать. Одевайтесь, Ганс!

Они вышли из дома. Иван бросился на шею Швабе. Тот сказал:

— Скорее через мост!

Стремглав Иван перебежал по скрипящему настилу. Он — на русской стороне! Дома!

Еще не ушел с небосклона месяц, а утро вступало в свои права. На землю, заполненную золотистым светом, опускался белесый день.

Немцы прислушались: на другом берегу русский бежал от них прочь, снег хрустел под его ногами и русский по-мальчишески кричал:

— Дома! Дома; Дома!

В стороне от него осталась серая, мертвая, извилина окопа… Никого нет…

На его крик откликнулась где-то собака… другая… Впереди мерцает огонек… Дома!

И пошел берегом реки к опушке рощи, где толпились черные стволы берез.

Леонид Мартынов

СКАЗКА ПРО АТАМАНА ВАСИЛИЯ ТЮМЕНЦА, ПОСЛА К ЗОЛОТОМУ ЦАРЮ

1

Дело было в остроге царском, в старой Таре, в урмане татарском.

На острог с далекого моря налетали талые бури.

Воевода в сосновой башне возлежал на медвежьей шкуре возле печи.

„Вот они и весенние бури, грозового лета предтечи!

Будет год урожайный в Сибири, коль прилежно возделаем пашни…

Но — соседи! Ох, горюшко, горе, трудно жить с ними в мире!“

Призадумался воевода, в печь подбросил еще поленце.

— Горе!

Кто там стоит у входа?

Атамана он видит Тюменца.

— Вася, Вася! Садись-ка рядом! Угощу тебя, Вася, медом. Где ты был?

— Я ходил с отрядом в степь, туда, к ясашным народам.

— Как татары?

— Плачут татары. Нет, мол, помощи нам из Тары!

Из-за гор, мол, приходят зюнгоры, нападают дерзкие воры

Осмелели они, проказя. Не пора-ль обуздать зюнгоров?

Я б Мечтана, ихнего князя, высек плетью без разговоров

Но сказал воевода:

— Рано! Им петля еще не готова. Что слыхал про Алтына-хана?

— Про кого?

— Про царя Золотого.

…Долго в башне сидел Василий, слушал старого воеводу.

Казачата им подносили чаши доброго крепкого меду.

Оба воина мед попивали, о делах они толковали.

И, хотя решать не спешили, все решили.

2

Вот домой приходит Тюменец.

Тут навстречу из темных сенец атаманша налетела…

— Ты зачем бежишь не одета? Простудиться захотела? Слышишь, это тебе не лето!

А она:

— Где ж ты был до рассвета. По ночам какая работа!

— Замолчи! Не твоя забота.

Лег Василий с женой на полати, начинает он с ней беседу:

— Я к царю Золотому поеду!

А жена:

— Зачем? Воевати?

— Вовсе даже не воевати, а о важных делах толковати. Мы поедем к нему послами.

— Напросился вот и послали, — атаманша сказала с грустью. — Вот какой человек ты вздорный! —

Лучше б шел за омское устье, на Ямыш, за солью озерной!

— Что мне золото? Бедны мы, что ли? Мне не золота надо, а соли!

Знаешь сам — не хватает соли. Золотник остался — не боле!

3

Соли впрямь тогда не хватало. В Таре мало, в Тобольске не стало.

Дорога была и в Тюмени. Привозили из-за Урала. И недаром жена возроптала: — Нечем щи посолить, пельмени!

И вдвойне казалось досадно — ведь поблизости соль самосадна,

Под рукой она, в Прииртышьи… Хороши озера Ямышьи,

Но проказливые зюнгоры, из-за гор придя на озера, соли взять не дают ни горстки:

„Наши стали озера, зюнгорски!“

— Время ль ездить к царю Золотому, — говорит жена атаману, —

На восток, далеко от дому ты уйдешь — где ж я соли достану?

Ты бы шел в зюнгорские степи, заковал бы