Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Выйдет в поле Элиза с лицом совсем детским. Стоит в конце загона, ждет, когда приблизится с плугом Иван, улыбается.

— Эх, милый! Нажми, богатырь!

Посмотрели бы сейчас на хозяина такого свои деревенские! То-то диво!

6

В зимнее туманное утро приехал Фарлих, отец Элизы. Он вошел в дом, когда Элиза и Ганс завтракали.

Это был большой, тучный человек, с круглым и красным лицом, на котором выступала большая паутина синих и бордовых жилок. Особенно густо жилками был покрыт нос и щеки. Он имел небольшой пивоваренный завод и страдал одышкой.

— Это мой управляющий, отец, — сказала Элиза, здороваясь с отцом, и кивнула в сторону Ивана, — Ганс Колешников.

Отец не обратил на управляющего ни малейшего внимания. Видимо, он был вполне осведомлен о его существовании.

— Ты покажи мне хозяйство!

— Сейчас, сразу?

— Да!

Элиза позвала с собой Ивана и они вышли втроем.

От пивовара не ускользнула ни одна мелочь. Он спрашивал, когда должна отелиться „Мари“, какую солому ей запаривают, в какую сумму и где застраховано имущество. На все он смотрел по нескольку раз: взглянет, потом прикроет глава, подумает и снова посмотрит.

Остановившись у нового овощехранилища, он спросил:

— Сколько уплатила за работу?

— Это сделал… мой управляющий.

— Да… да. Значит, обошлось очень дешево. А лес?

— По шестьсот марок за кубометр. У герра Вернера.

Осмотрели вагонетку, на которой из скотного двора вывозился в отстойник навоз, и другую — для подачи корма.

— Тоже управляющий?

— Тоже.

Элиза отвечала обстоятельно, но не больше, чем спрашивал отец.

Иван молча шел за ними и думал, глядя на Элизу:

— Гордая! А почему? Потому, что есть у нее хозяин — я. Одна то бы разве управилась? Правда, дочего умная баба — все знает, все понимает! — Фарлих не замечает Ивана. Потому и не замечает, что хозяин — он, Иван. Фарлих его не признает — не надо. Ведь и Густав не признавал, да и Элиза сначала.

В первый раз Иван смотрит на свою работу и видит — работал за четверых не напрасно. Новые постройки, всюду его забота, его руки.

Отнять это у него может только Элиза. Но она этого не сделает. Она всем довольна и она гордится сейчас его работой. Только к обеду они возвращаются домой. Фарлих много ест, пьет и молчит… Иногда он подолгу смотрит на Ивана.

Наконец, вытерев салфеткой губы, он приступает к делу.

— Вот газеты пишут: „Кто много ест — враг своему отечеству.“ В пятнадцатом году они — начальство — устроили свиное побоище… Вили свиней, чтоб сэкономить картофель, зерно — все корма. Оказалось — картофель и зерно — в избытке, — конечно, сравнительно, — мяса нет. У тебя чудесные свиньи, и теперь выгодно пропускать зерно через свиней. Кто много ест — враг своему отечеству.

Фарлих продолжает:

— И вот почему. Пиво Фарлиха, продукты Элизы, деньги фон-Мюллера, который желает вжениться в дело. Что это может составить? — Пивовар, громко вздохнув, поднимает короткий розовый палец кверху. — Это может составить хорошенький ресторан в городе. Если подумать, — может быть, можно и с номерами. Что это дает? — Палец опять поднимается. — Обеспечен сбыт по хорошей, настоящей цене. Помимо всяких имперских управлений, вернее, с их помощью… Раз. Хорошие, деловые связи. Понимаешь? Следовательно, репутация и перспективы. Имя фон-Мюллера. Два. И самое главное — они уже подсчитали — минимум двадцать пять процентов годового дохода на капитал. Двадцать пять процентов! Три! — Палец опускается. — В твердой валюте… Еще Густав подумывал об этом деле…

Элиза слушает отца внимательно.

— Нет, она не согласна. Почему? Каждое новое дело связано с риском. Она не хочет риска. И она говорит: она хочет вести хозяйство самостоятельно. У нее на этот счет свои соображения. Фон-Мюллер обязательно желает вжениться в дело. Совсем напрасно. Если у фон-Мюллера есть деньги — пусть открывает ресторан. Она будет поставлять продукты. И только. Пивовар кивает головой:

— Да… да… да… Он никак не проявляет недовольства. Но это не значит, что он согласен с дочерью. Он читает газету, Элиза моет посуду.

Проходит полчаса. Фарлих свертывает газету.

— Элиза! Репутация — великое дело. У его дочери репутация портится. Ему — отцу — неприятно и больно об этом слышать.

Элиза возражает: ее хлеб идет в городе на 10 марок дороже, чем у других фермеров. Все соседи желают купить у нее на племя свиней. Не кто-нибудь, а фон-Мюллер с немаленькими деньгами желает вжениться к ней в дело. Она не видит, чтобы ее репутация портилась. Наоборот. Год тому назад она и не мечтала о такой репутации. Отец беспокоится напрасно. Очень жаль: всякие волнения в его возрасте вредно отражаются на здоровьи.

7

Фарлих в гостях у родной дочери. Он чувствует себя как дома. Сидит и спокойно читает. Элиза шьет. Фарлих говорит Ивану:

— Что, хорошо мы вас бьем? Мы уже под Минском.

— Вы то! А я думал вы у нас на ферме!

Фарлих не смущается.

— То-то! И куда вы совались?

— Ишь — боров! — думает про себя Иван. И вдруг, рассердившись:

— Генералов вы наших купили! Почитай, до самого царя! А то бы дали мы вам дела!

— Ганс, прекрати это! — требовательно кричит Элиза. — Прекрати!

Фарлих невозмутим. Только лицо у него еще больше покрылось разноцветной паутиной из жил.

— Вот так он пачкает твою репутацию, Элиза. Это надо понимать! — И он поднимает розовый палец…

У Ивана все больше злоба на этого толстяка, ковыряющего в своих желтых зубах… Он вспомнил того землемера, который оттягал от мира землю в пользу помещика… Они — мужики — хотели убить землемера… Тоже был толстый… а приходилось с ним разговаривать вежливо…

— Будем откровенны, Ганс: вы не соскучились по лагерям?

— Ваша сила!.. Над пленным ваша сила, герр Фарлих.

8

Вечером Элиза говорит Ивану:

— Мы умнее их всех, мой милый. Они нас не проведут!

— Старик постарается, — отвечает Иван, — и я опять отправлюсь в лагеря… Скоро ли мир?

— Он этого не сделает, Ганс! Он мне должен. Ты всегда будешь мой, я люблю тебя!

Иван смотрит на Элизу отуманенным, признательным взглядом. Это она сделала его таким хозяином.

И от того, что Ивану так хорошо, ему хочется рассказать Элизе о своем доме, оставленном там, в России, — Жена… Анисья… что ж, баба, как баба, не лучше и не хуже других. С тобой, Лизанька, не сравнишь… Ну, а там был сын, Васятка. Умер. Дом у меня — меньше, чем наш птичник. Ну, однако, ведь я в нем и родился! Хозяйство плохонькое! Но свое! Уж я бы из своего-то дома твоего папашу попросил крепко!

— Ты напрасно сердишься, Ганс! Ненаглядный, не волнуйся!

— А я не сержусь! Так, к слову…