Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

— Эх, Лизавета! Зря говоришь!

Он подходит к ней, хочет обнять. Она с силой толкает его.

— Уходи, уходи! Пусть надо мной все смеются: ведь меня обманул русский пленный. Пожился на мой счет — и ушел! Стыдно! — Она удивленно поднимает брови: — впрочем, кому я говорю? Разве тебе может быть стыдно?

Все-таки он ее обнимает.

— Ах, Ганс! — говорит Элиза, съежившись. — Зачем я послала тебя в город. Ты ничего бы не знал и мы бы жили по-прежнему. Надо было поехать самой! — Она всегда чувствовала власть над Иваном. А теперь как ей справиться с ним? Сказать полиции? Уж тогда то он убежит, обязательно убежит! Но она не хочет, чтобы он ушел. Она любит его!

— Ганс! Ты не уйдешь, Ганс. У нас с тобой такое богатое хозяйство. Мы можем так хорошо жить и дальше. Я тебя обидела, Ганс! — Она стоит, склонившись над ним, смотрит ему в глаза, просит, — Ведь я снова останусь одна. Ведь тебе жаль меня, Ганс?

Иван гладит ее голову.

— То-то вот? А то раскричалась! Пойдем лучше установим машину.

Он поднялся, отстранил ее, она вопрошающе продолжала на него смотреть, отступив на шаг.

В дверях он остановился.

— Это верно, Лизавета. Жизнь мы с тобой устроили добрую. И жаль мне. А только — убегу я.

Молча Элиза убрала шитье, одела на машину футляр. Пошла вниз на кухню — помочь Гансу.

— Не так, Ганс. — Рукояткой нужно к стене… — говорит она, когда Иван опускает сепаратор на деревянную подставку. — Еще сдвинуть немного. Так. Иначе здесь неудобно будет ходить.

Разговаривая, она смотрит на Ивана, как прежде смотрела на Густава: поверх головы.

Наверху она долго искала в столе почтовые марки… Потом задумалась: сколько по новому тарифу стоит письмо?

Ганс молча сидит на кровати…

Она обращается к нему:

— Вот — как глупо ты губишь наше счастье, Ганс! Я пишу письмо фон-Мюллеру… Я согласна. Не могу же я допустить, чтобы все, все это погибло! Она показывает в окно…

Видна облупившаяся серая стена склада с насыпным каменным фундаментом, двери свинарника… В дверях стоит „Маленькая Мэри“ — самая лучшая свинья в стаде… Она уже в этом году принесла четырнадцать поросят и скоро опять опоросится… „Маленькая Мэри“ трется о косяк и видно, что косяк дрожит…

— Я — женщина, — говорит Элиза, — мне не справиться с жизнью одной! А ты обещал меня поддержать, я тебе верила! Напрасно!

10

Под ногами хрустит снег. Месяц то спрячется в тучах, то неуверенным светом выхватит из тьмы клочок дороги, или осторожно скользнет по роще и на минуту покажутся хрупкие снежные ветви деревьев, а то вдруг смело разольет свет повсюду — и тогда далеко видны черные постройки ферм, телеграфные столбы с длинными тенями на розовом снегу, красная труба какого-то завода.

Шагает Иван спокойно, думает о першеронах, о новом сепараторе на ферме, думает так, словно все это попрежнему принадлежит ему.

Вспомнил об Элизе, прибавил шагу. А она снова встала перед ним, белая, большая, в темноте ночи. Он оделся, казалось, для того, чтобы пойти проведать лошадей, а потом снова вернуться к ней…

Молча вышли за ворота и он пошел прочь, а она осталась у построек и чернела словно какой-нибудь столбик — неподвижная, молчаливая, — и не могла, ни шагу не могла сделать за ним.

Ну, а теперь уж близко граница.

У реки долго искал брод. По берегу к воде сбегало много дорожек, но какая из них к броду — определить было невозможно. Кромка льда кончалась недалеко от берега, дальше река не замерзла.

От воды поднималась густая, молочно-белая пелена тумана, так же, как на лугах под осень. Туман закрыл противоположный берег и только по вершинам деревьев на той стороне можно было его отгадать — река здесь не была широкой.

Иван стал раздеваться.

— Так лучше, — решил он, — потом застынешь в мокрой одежде. И плыть если придется — легче! — Ремнями привязал одежду к голове, шагнул на лед. Под ногами захрустело, он провалился в воду по колена. Яростный, жгучий озноб затряс тело. Повернул было назад, но вспомнил, что реку придется так или иначе перейти — на мостах всюду стража. Зажмурив глаза, зло ругаясь, пошел вперед, так же, как ходил в атаку. Тонкий лед ломается, царапает живот, грудь. Вот и чистая вода — щекочет горло.

— Только бы не испугаться!

Но уже тянет Ивана вниз, движения пловца утеряны, руки и ноги двигаются сами по себе. Он торопливо глотает студеную воду. Вода тяжело наполняет желудок, холодит кровь.

Несколько раз ему удается взмахнуть руками так, как он хочет, потом они снова перестают ему повиноваться.

— Может быть, близко дно?

Он выпрямляет тело, вытягивает носки, опускается. Ноги касаются дна, но над головой вода. Оттолкнувшись, снова всплывает, хватает воздух ртом.

— Все! Так близко от берега! Эх, еще бы! — Снова опускается. Теперь вода еле заливает голову… Кажется, кто-то другой все-таки делает за него два шага по дну. Дышит свободно, хотя в носу боль. Тело застыло, его не жжет больше, но, чтобы шевельнуть хоть одним членом, нужно очень много сил… а сил нет.

Все-таки он выходит на берег, ломая лед. Выжимает одежду — жив! Успеть бы одеться, пока не замерз, двигаться разгонять кровь!

Возглас над самым ухом:

— Хальт!

Иван поднял голову.

Перед ним немецкий солдат. Ослепительно блестит затвор винтовки.

— Идем! — говорит солдат глухим, далеким голосом.

Иван неподвижно стоит с сапогом в руке.

— Не могу!

— Идем! — снова приказывает немец, и кивает головой в ту сторону, куда следует итти.

Штык около глаз Ивана.

— Коли! Не могу! Что хочешь делай — не могу.

Иван тяжело опускается на землю. Немец подхватывает его.

11

Рядовой Швабе рассчитывал, что в караул он попадает с капралом Шутцем. Это вполне порядочный человек, вполне свой — без предрассудков. И Швабе запас пиво, предвкушая премило провести время в этой заброшенной избенке. Но вместо Шутца назначили Коха. Этот — карьерист, подлиза и нечист на руку: он обокрал капрала Гербера, когда беднягу под Ригой подстрелили казаки. Рядовой Швабе видел это своими глазами.

Пришлось спрятать пиво в подвал, а самому то и дело шагать вдоль берега до березовой рощи. Так приказано! Даже в перемирие нет солдату покоя!

Кох тоже недоволен. Уж он никак не думал попасть в караул с долговязым Швабе. Он ему положительно не симпатизирует. Швабе очень молчалив, исполнителен и много читает. Такие солдаты не доведут до добра! Кох не хочет ронять своего достоинства перед Швабе и вот пришлось